внутреннее расследование, — продолжал Лысенко. — Сбой в системе маршрутизации действительно произошёл в результате обновления базы данных, которое мы установили вчера ночью. Услуга «занос», которую вы оплатили при оформлении, действительно потерялась в выгрузке заказов на курьерскую службу. Это наша ошибка. Сейчас мы поправили и систему, и протокол выгрузки.

— Хорошо.

— В качестве компенсации, — Лысенко сделал короткую паузу, — мы, во-первых, возвращаем вам четыре тысячи рублей за неоказанную услугу заноса. Возврат пройдёт в течение трёх рабочих дней. Во-вторых, мы начисляем на ваш клиентский счёт десять тысяч бонусных рублей. Бонусы вы сможете потратить на любые услуги или товары нашей компании в течение года.

— Принято.

— И, Михаил Алексеевич, — Лысенко сделал ещё одну паузу. — Я хотел бы лично спросить, как вы решили вопрос с заносом утром?

— Силами моего арендодателя и трёх случайных прохожих, — ровно сказал я. — Под дождём. Грузчики у меня отказались выполнять оплаченную услугу без согласования с диспетчером.

— Я понимаю, — Лысенко помолчал секунду. — Если вы согласны, мы могли бы добавить к компенсации сумму на покрытие ваших фактических расходов по заносу. Назовите цифру.

Я подумал. Если «Эфир-Мед» сам предлагает покрыть, то отказываться я не вижу причин.

— Три тысячи, — сказал я.

— Прибавляем три тысячи к возврату. Итого, Михаил Алексеевич: семь тысяч возвращаем, десять тысяч бонусами. Этого достаточно?

— Достаточно.

— Спасибо за понимание. Если у вас в будущем будут любые вопросы по нашему оборудованию, обращайтесь напрямую через мой личный мобильный, я вам сейчас сброшу контакт смс-сообщением. Ещё раз приношу извинения.

— Спасибо, Виктор Игоревич.

Я положил телефон.

Постоял в коридоре полминуты, переваривая разговор.

В приёмной у Ксюши и Сани тут же сделалось такое выражение, как будто они через стену услышали отдельные слова и выстроили из них общую картину. Ксюша посмотрела на меня. Саня поднял бровь.

— И? — спросил Саня.

— И мы получили семь тысяч возврата и десять тысяч бонусами, — сказал я. — Личные извинения старшего менеджера. И прямой номер для жалоб на будущее.

Саня медленно поднял ладонь и сделал жест, какой делают на стадионе, когда забивают гол.

— Двадцать штук! За один день! — обрадовался он.

— Семнадцать, — поправил я его.

— Семнадцать тоже неплохо!

— Не неплохо, Шестаков. Хорошо, — согласился я с Саней.

Ксюша широко улыбнулась.

Алишер с Тимуром закончили штробить стену к шести вечера. Кабель был протянут от главного щитка через коридор, через стену, через стену хирургии и заведён в техническое углубление за эфирографом. Подключение к автомату и установка розетки оставались на завтра. Алишер заверил, что к десяти утра у меня в хирургии будет работающая силовая линия, и я ему верил, потому что у Алишера со мной не было ни одного случая, чтобы он сказал «к десяти утра» и пришёл к двенадцати.

— Михаил Алексеевич, — Алишер собирал инструмент в сумку. — Я тебе щиток частично обесточил, чтобы не было соблазна автомат поднять и опять выбить. Оставил только розетку в приёмной и дежурную лампу в стационаре. Эфирограф не трогай до моего приезда. Я кабеля купил впритык — на силовую линию хватило, а на новый контур освещения хирургии уже нет. Старую проводку под потолком я обрезал — она с твоим аппаратом в одной фазе сидела, нельзя было оставлять. Завтра привезу ещё бухту тройки, разведу свет от нового щитка. До тех пор в темноте придется потерпеть. Всё понятно?

— Понял. Не трогаю, — кивнул я.

— Завтра в десять у тебя будет нормальная клиника, — улыбнулся Алишер. — Тимур, поехали.

Они вышли. Через две минуты их машина зашуршала шинами по мокрому асфальту и уехала.

Стало тихо. В приёмной горел один маленький светильник на стойке. В стационаре одна лампа из четырёх. В хирургии переносной аккумуляторный фонарь Алишера, который он мне оставил на одну ночь на всякий случай.

Я обошёл стационар. Мантикора лежала на боку, дышала ровно. Капельница в её вене капала раз в две секунды. Кристалл на лбу не светился, оставался тусклым, как полагается у спящего здорового зверя.

Пуховик в своём вольере жевал плед. Искорка в тёплой ванне пускала маленькие пузыри. Феликс на жёрдочке спал, накрыв себя крылом. Шипучка свернулась клубочком в своём террариуме.

Я закрыл дверь стационара и вернулся в приёмную.

Ксюша уже надела куртку. Саня тоже. На улице за окном моросило, и в свете фонаря мокрая мостовая блестела чёрно-серым.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша остановилась у двери. — А вы сегодня домой?

— Я ещё посижу, — сказал я. — Карточки заполню за день. Потом поеду.

— А вам не страшно одному в тёмной клинике?

Я улыбнулся.

— Ксюш, мне в полутёмной клинике хорошо. Иди домой. Завтра в восемь сорок пять, как договорились.

— Хорошо. До свидания, Михаил Алексеевич.

— Пока, доктор! — Саня помахал рукой и проследовал за Ксюшей в дверь.

Колокольчик звякнул. Они ушли.

Я сел за стойку. Достал блокнот с карточками, открыл на сегодняшней дате. Мантикора, состояние при поступлении, лечебные мероприятия, прогноз. Пуховик, контрольный осмотр, разработка лап, прогноз. Искорка, температурный режим, влажность, прогноз.

Лампа на стойке светила маленьким жёлтым кругом. За окном моросило. По стеклу медленно ползли капли.

Я писал.

Успел заполнить карточку Мантикоры до строки «контрольный осмотр через двенадцать часов» и взял в руки следующую.

Тут колокольчик над дверью взвизгнул. Дверь открылась ударом, который её распахнул на полную и тут же отпружинил обратно, и колокольчик от этого толчка прошёл всю свою амплитуду в одну сторону и в другую.

Я вскинул голову.

В приёмную ввалилась женщина.

Лет тридцати, в расстёгнутой куртке тёмно-синего цвета, мокрой насквозь. Волосы прилипли ко лбу. Лицо у неё было серое, того особого серого цвета, который у человека появляется, когда он три минуты бежал по улице и не дышал. На ней были домашние тапочки.

На руках женщина держала свою куртку, свёрнутую комом. Куртка снаружи была мокрой, а внутри что-то билось, и через мокрую ткань на пол приёмной капала тёмная жидкость. Я не успел рассмотреть цвет жидкости при этом тусклом свете. У меня в груди прошла волна, потому что из-под мокрой ткани шёл звук, который я в своей жизни уже слышал.

Это был булькающий хрип.

Так хрипит зверь, у которого жидкость в трахее или в лёгких.

— Помогите! — голос у женщины сорвался на середине слова. — Пожалуйста! Он