Люди в зале заулыбались, закивали. Все знали, что Миртл все делает в последний момент.

– На улице в тот день было много народу?

– Господи, нет, конечно. Все собрались в церкви к семи тридцати. Я опаздывала, как уже и сказала.

– Вы кого-нибудь видели в тот вечер?

Миртл печально посмотрела на Виви-Энн.

– Было около восьми или минут десять девятого. Я уже была почти готова, наносила последние штрихи на глазурь, как вдруг подняла голову и увидела… увидела, как Даллас Рейнтри спускается по переулку, от дома Кэт.

– Он вас видел?

– Нет, – ответила Миртл с несчастным видом.

– А как вы поняли, что это обвиняемый?

– Я увидела его профиль, когда он проходил под фонарем, и узнала его татуировку. Да я и так не сомневалась, что это он. Я и раньше видела его здесь по вечерам. Много раз. Я даже Виви-Энн говорила об этом. Это был он. Прости, Виви-Энн.

– Больше вопросов нет, – сказала миссис Хэмм.

Рой встал и спросил, как у Миртл со зрением (видела она не очень хорошо), были ли на ней очки (нет) и посмотрел ли Даллас прямо на нее. После чего высказал здравые соображения: во-первых, мужчина не смотрел на нее, во-вторых, было темно, а его лицо частично скрывала ковбойская шляпа. Известно, что к Кэт ходили многие мужчины в самое разное время суток. А белые ковбойские шляпы, как и джинсы, вряд ли могли служить особыми приметами в этих краях.

Но Вайнона поняла, что все это присяжным неважно, показания Миртл поставили точку в процессе. По ее словам, Даллас в ту ночь находился неподалеку от места преступления, в то время как жене он сказал, что валялся дома с температурой. Никто в зале суда не сомневался, что Миртл говорит правду. Заканчивая свои показания, она плакала и извинялась перед Виви-Энн.

Заседания продолжались еще два дня, но всем было ясно, что это лишь формальность. Даллас так и не выступил в собственную защиту.

На последней неделе мая сторона защиты закончила свое выступление и дело передали на рассмотрение присяжным.

Они совещались четыре часа и признали Далласа виновным. Его приговорили к пожизненному заключению без возможности досрочного освобождения.

Глава шестнадцатая

– Скажите ему, Рой, – попросила Виви-Энн, сидя за столом в маленькой комнатке напротив зала суда, – что мы подадим апелляцию. Этот анализ волос – просто лженаука, и какое имеет значение, что у него первая группа крови? И Миртл не могла его видеть, потому что его там не было. Все это косвенные доказательства. На пистолете есть и чужие отпечатки. Мы ведь подадим апелляцию, да?

Рой отделился от стены и отошел настолько далеко, насколько было возможно в этом помещении, чтобы дать им несколько драгоценных минут попрощаться, прежде чем Далласа уведут.

– Я подам апелляцию на приговор. Наверное, в следующем месяце. У нас полно оснований.

– Расскажите ей, как все в этом мире устроено, Рой, – произнес Даллас.

– Обжаловать приговор непросто, это правда. Но еще слишком рано сдаваться, – ответил Рой, но Виви-Энн видела, как он устал, как подавлен.

Виви-Энн встала и посмотрела на мужа. Она знала, что ей нужно быть сильной ради него, ради них, но чувствовала, что слабеет.

– Я понимаю, почему тебе сложно верить в лучшее, – сказала она, пытаясь запомнить каждую черточку, каждую складку на его лице, чтобы ночью, лежа в супружеской постели, представлять их себе. – Но я могу верить. Позволь мне. Обопрись на меня. Я тебе покажу…

Он шагнул к ней, поцеловал со странной нежностью. Она поняла, что это значит.

– Не целуй меня на прощанье, – прошептала она.

– Но мы прощаемся, крошка.

– Нет.

– Я даже не смел надеяться на такое счастье, как ты. Знай это.

Стук в дверь прозвучал, как выстрел в тишине. Рой открыл.

На пороге стояла Аврора, держа на руках Ноа. Мальчик сразу показал на Далласа и сказал:

– Папа.

– Господи… – выдохнул Даллас.

Аврора передала Ноа на руки отцу, который прижался губами к его шелковистым черным волосам, глубоко вдохнул запах детской макушки.

– Скажите ему, что я его любил.

– Ты сам ему скажешь. – Виви-Энн смахнула слезы рукавом. – Мы будем навещать тебя каждую субботу, пока тебя не выпустят.

Даллас поцеловал сына в пухлую щечку и покрепче прижал к себе Виви-Энн. На один душераздирающе прекрасный миг они втроем оказались вместе, как и должно было быть, а потом Даллас отстранился, передал Ноа на руки Виви-Энн и сказал:

– Я не позволю ему видеть меня в тюрьме. Никогда. Если ты его приведешь, я не выйду из камеры. Я знаю, как чувствует себя ребенок, когда его отец за решеткой.

– Но… как же он тебя узнает?

– Он меня забудет, – сказал Даллас и повернулся к Рою: – Скажите, что я готов идти.

Виви-Энн хотелось кинуться к нему, преградить ему путь, прильнуть к его ноге и умолять не уходить, но была не в силах сдвинуться с места.

– Даллас, – прошептала она и разрыдалась так, что его фигура расплылась, обратилась в черно-белое пятно, в шевеление на фоне крашеной стены. Она не мигала, не дышала и не вытирала глаза, боясь, что как раз в этот миг он исчезнет. – Я люблю тебя, Даллас.

– Люблю папу, – согласился Ноа, кивая и показывая пальчиком.

Тут Даллас не выдержал. Как будто ему оторвали руку или позвоночник сломали.

– Уведите меня отсюда, Рой, – прохрипел он.

И исчез.

Каждую субботу до конца лета Виви-Энн ездила в тюрьму на свидания с Далласом. Все остальное время она проводила, работая на ранчо. Она всеми правдами и неправдами избегала разговоров с отцом и, когда ей что-то было нужно, оставляла ему в конюшне список дел.

Но вот наступил последний вечер окружной ярмарки. В предыдущие несколько дней она забылась в привычных делах. В ее конном клубе в этом году участвовало двенадцать девочек от одиннадцати до пятнадцати лет. С того момента, как Виви-Энн припарковала свой пикап с прицепом на скошенном поле позади конюшни, она не сидела сложа руки. Нужно проследить, чтобы ученицы соблюдали график – каждая должна успеть одеться, сесть на лошадь и приготовиться, – настоящий подвиг Геракла, особенно если работаешь с младшими. Виви-Энн без конца бегала между конюшней и ареной, держа Ноа на руках или за руку, а он старался поспевать за ней. Конечно, пришли и другие матери. Джули, и Брук, и Трайна были тоже заняты – делали девочкам прически, полировали лошадям копыта и чинили порвавшуюся в самый неподходящий момент упряжь. К субботнему вечеру все были покрыты пылью, и измученными,