Все, кроме Виви-Энн. Она была просто покрыта пылью и измучена.

Закрыв глаза, она привалилась к двери стойла. Теперь осталось только вернуться домой и заползти в пустую кровать. Все лето она каждую ночь поворачивалась на бок, тянулась к Далласу. Она даже не знала, что хуже – то, что она все еще тянется к несуществующему ему, или то, что однажды перестанет это делать.

Вздохнув, чувствуя себя усталой совсем не по возрасту (а ей ведь всего двадцать девять), она потащила чемоданчик с упряжью к пикапу, убрала в кузов.

В поле осталась лишь ее машина. Отсюда она видела разноцветные ярмарочные огни, гигантскую сверкающую катушку колеса обозрения на фоне черного неба и слышала далекую, узнаваемую песню каллиопы[11].

Раньше Виви-Энн любила ярмарку. Теперь даже само это веселое слово как будто издевалось над ней. Ведь в последнее время ничего веселого в ее жизни не было, одна жестокость и несправедливость.

На протяжении многих лет эти ярмарочные выходные были для семьи особенными, в эти дни девочки Грей собирались вместе. И последний вечер праздника становился путешествием в их общее прошлое. Они шли плечом к плечу, поедая булочки с ежевично-малиновым джемом и розовые облачка сахарной ваты, и разговаривали, разговаривали, разговаривали.

…Смотри, Аврора, здесь ты впервые поцеловалась, помнишь?

…Одеялко точь-в-точь как то, что мама сшила к двухсотлетию Независимости, правда?

…Кстати, насчет двухсотлетнего юбилея, куда делись мои часы с Бобби Шерманом?[12] Их наверняка стащила одна из вас, обе настоящие ведьмы…

Виви-Энн знала, что там, внизу, ее сестры сегодня впервые гуляют не вместе. На протяжении нескольких месяцев Вайнона пыталась примириться с Виви-Энн, но та отвергала эти жалкие попытки. Она не могла спокойно даже смотреть на Вайнону, сразу хотелось дать сестре пощечину.

Она достала из кармана ксанакс, который ей выписал Ричард. В последнее время эти таблеточки стали ей другом. Проглотила одну таблетку не запивая и пошла в конюшню, где Ноа спал в переносной люльке. Она взяла сына на руки и, пожалуй слишком крепко прижимая к себе, отнесла в машину.

Дома Виви-Энн уложила малыша в постель, а сама долго лежала в теплой ванне. Как обычно в последнее время, в ванной она позволила себе поплакать. Вот все и в порядке: теперь она снова может ходить, дышать, жить. Верить. Это ей давалось сложнее всего – верить, что апелляция будет удовлетворена и весь этот кошмар закончится. Каждый раз, когда в доме звонил телефон, она, затаив дыхание, думала: «Ну вот оно». Но звонили всякий раз по другому поводу, и она пила таблетки и жила дальше. Пусть и медленно, но она шла вперед, и в этом доме, наполненном воспоминаниями о Далласе, каждый шаг вперед был триумфом.

Она заползла в постель, приняла две таблетки снотворного и стала ждать, когда сладкий сон придет и принесет облегчение.

Телефон зазвонил, как только она закрыла глаза.

Виви-Энн выбралась из вязкого, уютного сна и потянулась к телефону. Нащупала трубку и села.

– Алло?

– Виви-Энн? Это Рой.

Сон тут же как рукой сняло. Взглянув на часы, Виви-Энн заметила, что уже утро, без двадцати девять. Опять проспала. Первый урок через двадцать минут.

– Привет, Рой. Что такое?

– Апелляционный суд подтвердил обвинительный приговор.

Она даже не могла вдохнуть от боли.

– О нет…

– Но не стоит терять надежды. Я подам ходатайство о проведении повторного слушания и ходатайство о пересмотре дела в Верховный суд штата Вашингтон.

Виви-Энн изо всех сил пыталась верить в лучшее, но надежда ускользала, за нее было не ухватиться.

– И… э… в субботу не ездите в тюрьму.

– А что?

Рой помолчал.

– Когда Даллас узнал о решении, он немного с катушек слетел. Его на месяц перевели в одиночную камеру.

– Он кого-то побил?

Рой не ответил, но эта тишина и стала ответом.

– Все это убивает его, – сказала она. И меня тоже.

– Драками делу не поможешь.

Виви-Энн слышала слова Роя, но думать могла только о свиданиях, когда она сидела, отделенная оргстеклом от Далласа в оранжевом комбинезоне уголовника, и слушала его рассказы о жизни в тюрьме. О том, как дверь в его камеру, жужжа, автоматически открывалась четыре раза в день, перед приемом пищи и часовой прогулкой; о том, каково это – гуляя по тюремному двору, смотреть на траву за колючей проволокой; о том, как заключенные делились на группы по цвету кожи и надо было держаться своих, но он, полукровка, ни в одну группу не вписывался; о том, как «петухи» старались придать себе женственность, насколько это позволяли оранжевые комбинезоны, и прогуливались в ожидании желающих, а гопники искали себе жертв. Даллас думал, что никогда больше не увидит звезд, не проскачет ночью верхом по полям, не возьмет на руки сына.

– А что поможет делу, Рой? – спросила она, одновременно услышав голос Ноа по радионяне. Малыш, как обычно, звал папу. От боли она закрыла глаза. Интересно, Ноа когда-нибудь забудет отца и сможет жить дальше счастливо без него? Или так и будет помнить его и тянуться к человеку, который никогда не вернется?

– Не сдавайтесь, – сказал Рой.

– Я не сдамся.

Да, она никогда не сдастся. Хоть надеяться и больно, потерять надежду было бы еще больнее.

Виви-Энн почти не замечала, как меняются времена года. За солнечным летом 1996 года пришла холодная и дождливая осень, а она все не могла стать прежней Виви-Энн. Продолжать двигаться вперед. Аврора навещала ее почти каждый день, чтобы сестра не оставалась одна, но даже она не могла помочь. У Виви-Энн было чувство, будто она зависла в воздухе в каком-то холодном пузыре. Каждое утро она просыпалась, не сразу понимая, кто она и где, но машинально вставала и начинала заниматься повседневными делами. Она давала уроки, и объезжала лошадей, и наняла нового работника. Мысли о Далласе приходили и уходили, всякий раз причиняя боль, но она сжимала зубы и не сбавляла темпа. Каждый вечер, наконец заползая в постель, она молилась, чтобы завтрашний день принес хорошие новости.

Она знала, что люди о ней говорят, что одни сочувствуют, а другие нет. Видела косые взгляды, слышала шепот за спиной, когда проходила мимо. Раньше ей было бы не все равно. Но теперь ей плевать и на сплетни, и на беспокойство соседей. За одиннадцать месяцев, прошедших после ареста Далласа, она кое-что узнала об оптимизме. Он, как кислота, разъедал все. Надеяться и верить значило держаться только за надежду и веру. Больше ни на что места в ее душе не оставалось.

В этот холодный, хмурый день