Я подозвал Машу.

Она подошла, как всегда, чуть боком, будто готовая в любой момент отступить. Серая мантия застёгнута до подбородка, волосы собраны в привычный хвост, глаза опущены — вчерашняя девочка в короткой юбке, которая смеялась и чокалась кружкой с Сизым, снова спряталась куда-то глубоко внутрь, уступив место привычной мышке.

Хотя нет, не совсем привычной. Я присмотрелся. На скулах у неё лежал лёгкий розоватый оттенок, слишком ровный для естественного румянца, и губы были чуть ярче обычного.

Это что, румяна и помада? Или ещё какая-нибудь местная алхимическая мазь, в которых я разбирался примерно так же, как Сизый в хороших манерах? Понятия не имею. Но сам факт я всё же отметил, потому что девушка, которая три года старалась быть невидимой, а теперь начала следить за тем, как выглядит — это маленький, почти незаметный шаг наружу из той норы, в которой она пряталась.

— Маша, начинаешь с Потапычем. Как вчера: он давит, ты держишь.

Она кивнула, и в этом кивке было облегчение, потому что Потапыч — это привычно, безопасно, это её территория. Медведь поднялся, подошёл к хозяйке и аккуратно положил ей переднюю лапу на плечо. Аккуратно — по медвежьим меркам, потому что Машу всё равно чуть повело в сторону от веса, но она упёрлась ногами, выдохнула и приняла давление, привычно, без паники, как принимают что-то знакомое и нестрашное.

Потапыч надавил чуть сильнее, передавая через лапу короткие импульсы, один за другим, ровно и мерно, как удары метронома. Маша принимала. Щёки порозовели, на лбу выступила испарина, но дыхание оставалось ровным, а глаза — спокойными. Страх по дару плавал где-то на двадцати процентах, что для Маши было практически состоянием дзен.

И вот именно это меня совершенно не устраивало.

Потапыч был идеальным партнёром для разминки и абсолютно бесполезным партнёром для роста, потому что Маша доверяла ему настолько, что перестала бояться. Медведь не причинит ей вреда, она понимала это каждой клеточкой своего тела, и поэтому упражнение превратилось в ритуал, который только выглядел как тренировка, но ничего при этом не тренировал. Щит, который не боится ударов, потому что знает, что удары ненастоящие — это не щит, а декорация.

Поэтому я дал ей десять минут на разминку, после чего принял решение, которое было правильным с точки зрения тренерского опыта и откровенно жестоким с точки зрения всего остального.

— Достаточно. Потапыч, заканчивай.

Медведь послушно убрал лапу. Маша выдохнула, вытерла лоб рукавом и посмотрела на меня, ожидая следующего упражнения.

— Потапыч, отойди к Грише, пожалуйста.

Маша замерла. Потапыч тоже. Медведь посмотрел на меня, потом на хозяйку, потом снова на меня, и в его маленьких глазках, утонувших в складках бурой шерсти, читалось примерно следующее: «Я тебя понял, двуногий, но мне это не нравится, и я хочу, чтобы ты об этом знал».

Однако он всё равно послушался, развернулся и потопал к Грише, который при виде приближающейся туши невольно сделал полшага назад. Потапыч улёгся рядом с ним, положил морду на лапы и уставился на Машу, не мигая, всем своим видом давая понять, что он здесь, он рядом, и если что-то пойдёт не так, он нахлобучит любого, кто сделает больно его хозяйке.

Маша стояла передо мной и смотрела на свои ноги так, будто надеялась провалиться сквозь землю. Без Потапыча рядом она словно уменьшилась на два размера, и руки, которые обычно лежали на медвежьей шерсти, теперь сжимались в кулаки вдоль тела, не находя себе места.

— Павел, подойди сюда.

Он подошёл, по пути нервно вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

— Сейчас вы будете работать вместе. Павел, ты бьёшь. Маша, ты принимаешь удары и терпишь.

Две секунды тишины. Потом оба посмотрели на меня, и хотя лица у них выражали одно и то же — «вы шутите, правда?». Только вот причины были совершенно разные.

— За что? — Павел нервно покосился на Потапыча, который уже поднял голову и навострил уши. — Я же… он же меня… Господин Морн, этот медведь меня прикончит!

— Не прикончит. Потапыч — воспитанный мишка, — сказал я, хотя взгляд, которым Потапыч буравил Павла, говорил ровно об обратном. — Маша, дыши спокойнее. Никто не собирается тебя калечить.

Но девушку мои слова совершенно не успокоили. Она стояла, вцепившись взглядом в собственные ноги, и по всему её телу было видно, что внутри уже раскручивается та самая спираль паники, которую я пытался размотать последние недели.

И глядя на неё, я подумал, что, возможно, допустил ошибку.

Расчёт с Потапычем казался верным: медведь мягко давит лапой, Маша привыкает принимать давление, страх постепенно отступает. Разумный план, пошаговый, без лишнего стресса. Только вот Маша слишком быстро перестала бояться Потапыча, и не потому что научилась терпеть удары, а потому что поняла — медведь никогда не причинит ей настоящей боли. Он её любит, она это чувствует через связь, и каждый толчок его лапы она принимала с тем же спокойствием, с каким принимают почёсывание за ухом.

По сути, Потапыч из тренировочного инструмента превратился в обезболивающее. Только вот со временем организм привык, доза перестала действовать, а без неё боль возвращалась в полном объёме. И если продолжать в том же духе, Маша так и останется девочкой, которая может терпеть медвежьи тычки и будет впадать в панику от всего остального.

Значит, пришло время менять подход к тренировкам.

— Магией не пользуемся, — уточнил я. — Обычные тычки, вполсилы. Павел, бьёшь в плечо или в корпус, открытой ладонью, не кулаком. Маша, ты стоишь и принимаешь. Не уворачиваешься, не закрываешься, не убегаешь. Просто стоишь.

Маша открыла рот, и я увидел, как на её губах формируется привычное «может быть, не надо…», но она проглотила слова, не дав им вырваться, и вместо этого только стиснула зубы.

Умница девочка.

— Начинайте.

Павел посмотрел на Машу. Посмотрел на Потапыча, который лежал рядом с Гришей и смотрел на него так, будто прикидывал, с какой стороны начать того жевать. Потом перевёл взгляд на меня.

— М-может, не надо…? — дрожащим голосом сказал он.

Забавно. Фразу, которую Маша удержала в себе, за неё произнёс Павел. Только у неё причиной был страх получить удар, а у него — страх получить по шее от медведя.

— Бей, сказал!

Он вздохнул, отвёл руку и коснулся Машиного плеча открытой ладонью. Именно коснулся, потому что назвать это ударом не повернулся бы язык даже у самого