за Почечуева отдельное спасибо. Он мне уже стал как кость в горле, не проглотить и не выплюнуть. Делал что хотел, сам приказов не слушал и другим дурной пример подавал. Не знал, как от него избавиться, и вот ты помог. Звать тебя как?

– Григорий.

Андреич снял шубенку и протянул Гиршу руку:

– Фамилию не спрашиваю. Так-то и тебе, и нам спокойнее. А меня Андреем Степановичем кличут, можно просто Андреич.

Гирш стащил варежку и вложил свою ладонь в протянутую руку.

– Э, пальцы у тебя ледяные, – сказал Андреич. – Так и отморозить недолго. Ну ничего, скоро приедем, недолго осталось.

Действительно, через четверть часа лес расступился, и сани выехали на большую поляну перед темной гроздью построек. Среди них выделялась утонувшая в сугробах изба с провалившейся крышей. Вокруг размещались полуразвалившиеся сараюшки.

– Брошенный хутор лесника, – пояснил Андреич. – Пока мы тут квартируем.

Повстанцы принялись споро распрягать лошадей и заводить в сараюшки. Видно, все они были привычны к этой работе.

«Крестьяне, – подумал Гирш. – Настоящие крестьянские повстанцы, тот самый народ, о котором говорили студенты в Палашевском переулке».

Васька соскочил с саней и первым двинулся к избе.

– Пошли, Гриша, – негромко сказал Андреич. – Повстанцы в пристройках ночуют, а тебя как героя в избе положим. Правда, стены в ней гнилые, в щели несет снегом, но лучшего жилища на ближайшие десять верст не сыскать.

В темной, освещенной керосиновой лампой избе мужик в плисовых шароварах и узком фраке раздувал самовар. Сырой древесный уголь дымил нещадно, выедая глаза.

– Степан! – вскричал Васька. – Сними ты эту барскую вещь! Она на тебе как седло на корове.

– Да все равно ж пачкаться, Василий Иваныч! Лучше я рубаху чистой оставлю.

Чай оказался крепким и ароматным, куски рафинада и хрустящие сухари превратили его в пиршество богов. Видя, как оттаивающий Гирш наливает чашку за чашкой, Андреич усмехнулся:

– Степан всю жизнь половым в трактире пробегал. Умеет заваривать.

Вместо ответа Гирш восхищенно помахал рукой.

Спать его положили на полу в дальнем углу избы. Из щели в стене действительно дуло. Гирш вытащил платок, законопатил щель, натянул поглубже шапку и сразу полетел в черный колодец сна.

Следующий день шел спокойно. Вернее, не шел, а медленно тащился, как сани, влекомые уставшей лошадью. Повстанцы поздно встали, не спеша развели чай, долго завтракали всякой всячиной, потом бессильно сидели, дымя самокрутками. Спасаясь от махорочной вони, Гирш вышел на крыльцо.

Белесые тучи низко прильнули к земле. Из них медленно и важно валил снег, покрывая все вокруг хрусткой ватой. Стояла тишина, нарушаемая лишь шорохом скользящего по крыше, цепляющегося за ветки деревьев снега.

В полном восхищении Гирш внимал этой торжественной тишине. Ему еще не доводилось попадать под снегопад в глубине леса, и красота зрелища приводила его в восхищение.

Дверь скрипнула, и на крыльцо вышел Андреич.

– Любуешься? – спросил он.

Гирш кивнул.

– То есть любишь природу, – продолжил Андреич.

– Ну наверное, – кивнул Гирш.

Он никогда не задумывался над своим отношением к природе. Она была просто фоном, на котором проходила его жизнь. Иногда более живописным, иногда менее. Но назвать свое отношение любовью ему никогда не приходило в голову.

– Значит, любишь Россию.

Гирш удивленно взглянул на Андреича. Тот улыбнулся.

– Любовь к природе – вернейший признак любви к стране. Ты ведь сражался на баррикаде, рисковал жизнью. Ради чего, ради кого? Значит, любишь страну и народ, ежели готов умереть за его свободу.

Гирш, ошарашенный таким поворотом, промолчал. Он не знал, что сказать. Мысли о России и русском народе никогда не посещали его голову.

– Вижу, что ты об этом не задумывался, – снова улыбнулся Андреич. – Знаешь, так случается в жизни. Живет человек своими заботами, не думает о великом, бежит от высоких слов. И не понимает, не чувствует, что он – часть большого дела. Иногда нужно, чтобы кто-нибудь другой произнес слова, которые он сам боится проговорить. И тогда радость от успеха причастности к борьбе за свободу наполнит его сердце гордостью.

Гирш понял, что обязан ответить. Но сказать Андреичу то, чего он ожидал, Гирш не мог и поэтому ухватился за свисающий из его рассуждений логический крючок.

– От каких успехов радость? От сидения посреди леса? От разгрома барских усадеб?

– Взгляни глубже, – ответил Андреич. – Да, казалось бы, повстанцы ничего особенного не делают. Особенно сегодня. И завтра будет примерно то же самое, и послезавтра, и еще несколько дней. Но само их присутствие здесь – радость для народа. Это грозная весть всем эксплуататорам и кровопийцам: кончилось ваше время. Придется платить по счетам. Разве это не успех?

– Успех, – согласился Гирш. – Конечно, успех.

– Василий Иваныч хотел с тобой побалакать. Вот снег свежий выпал, погуляем, поговорим. Чем нюхать махорочный дым в избе, пройдемся по лесу. Ты не против?

– Да я с удовольствием!

– Тогда погоди пару минут, Василий Иваныч скоро выйдет.

Гирш вдруг почувствовал себя свободно – то ли благодаря дружескому тону Андреича, то ли благодаря сверкающей белизне заваленной свежим снегом поляны. Умиротворение тишины, нарушаемой только звуками их с Андреичем голосов, проникло в его сердце.

– А почему Василий назвал учительницу музыки горничной? – спросил Гирш. – Он ведь слышал, что она сказала.

– Разумеется, слышал. Но учительница музыки для нашего брата – та же барыня. А вот горничная – из своих. Василий Иваныч знает, как с кем разговаривать.

* * *

По тропинке, едва различимой под слоем свежего снега, пошли в чащобу. Василий шел первым, Гирш за ним, шествие замыкал Андреич. Василий остановился у поваленной сосны, сбил рукавицей снег и уселся на рыжий ствол.

– Расскажи про баррикаду. Все, что помнишь, и во всех подробностях. Может, нам что пригодится.

Гирш прекрасно помнил команды товарища Петра, помнил его слова перед первой атакой на баррикаду и то, что он говорил ему лично, обучая стрельбе. Как разбил людей на группы, как отправил метателей бомб на крыши и через подвалы за спины солдат.

Василий и Андреич внимательно слушали. Гирш рассказывал не спеша, наслаждаясь остротой морозного воздуха и вниманием собеседников.

– У нас так не получится, – подвел итог Василий, обращаясь к Андреичу. – В Москве народ шалый, а тут люди солидные, никто жизнью рисковать не станет. Дома хозяйство ждет, жена, дети. Нет, с бомбами у нас не пойдет. Надо о другом думать.

Андреич молча покивал и достал кисет с махоркой.

– Не порть воздух. – Василий поднялся с дерева. – Вот отойду и дыми сколько хочешь. Ты московскому герою уже представился или по своему обыкновению скромно промолчал?

Андреич улыбнулся и опять ничего не ответил.

– Знай, Григорий. – Василий наставительно