Наконец сообразив, чего от него хотят, Гирш отбросил кадушку и прижался к оттопыренному заду Маньки. Та жарко подалась ему навстречу.

* * *

Крупник в соседстве с квашеной капустой елся совсем по-другому. Василий споро умял свою порцию и попросил добавки. Сияющий Степан поставил перед ним полную миску и подсыпал капусты.

– Манькины золотые ручки, – пояснил он. – И как у нее такая капуста выходит, уму непостижимо!

Он окинул взглядом Гирша и негромко добавил:

– У нее не только капуста хорошо выходит. И входит тоже.

Гирш сделал вид, что не понял. Всю дорогу из Мазалова он ждал этого разговора, но Степан не произнес ни слова. А тут вдруг решил напомнить.

«Может, он намеренно молчал, чтобы поговорить при Василии и Андреиче? – недоумевал Гирш. – Но зачем? Ну, прижал я в подвале деревенскую девку, и что тут такого? Не силой же взял, сама напросилась».

– Вот только капуста у нас хорошо и выходит, – вдруг произнес Василий. – На квашеной капусте и построим новый мир. И на соленых огурцах!

Он расхохотался. Степан вежливо улыбался, Андреич ел, не поднимая головы.

– Наше будущее, счастливое будущее человечества уже на расстоянии протянутой руки, – продолжил Василий. – Но дверь в него пока заперта. Нужно протянуть руку, сломать запоры и распахнуть дверь навстречу свету. Но как это сделать? И кто способен на такой шаг? Какой народ, кроме русского, в состоянии жертвенно возлечь на алтарь свободы?

– Основы революции заложены в Германии, – произнес Андреич. – Поляки уже какой год бьются с царизмом. Среди наших повстанцев есть и татары, и мордвины.

– Немцы – занудные сквалыги, – перебил его Василий. – Полячишки – вздорные пшеки. Татарва и мордвины – воришки узкоглазые. Но хуже всех – евреи. В новом мире обойдемся без них.

– Про евреев откуда знаешь? – осведомился Андреич. – Сталкивался?

– Да как с ними не столкнешься? Они же в любую щель лезут! Я вырос в Чернобыле, навидался этого добра. Революция сметет их, как ненужный сор.

– Так ты только русских любишь? – спросил Андреич.

– С чего ты взял? Мы совсем пустая нация. Бессмысленная и бесполезная.

– Как же так? – удивился Гирш. – Россия – страна огромная. И поля в ней, и заводы, и пушки, и корабли. Одних городов сколько сотен, народу немерено! И все это бесполезно?!

– Вот ты из Москвы, – хмыкнул Василий. – А Царь-пушку в Кремле видел?

– Видел.

– Огромная пушка, самая большая в мире. И ядра страшенные, самые тяжелые в мире. И сделана славно, не пушка, а загляденье! Общий вид устрашающий, сразу ужас на врага наводит. Все хорошо, все замечательно, одна беда – не стреляет эта пушка. Вот она и есть символ России.

– Эко загнул, – рассмеялся Андреич. – Красиво, но кучеряво. Узнаю речи барчука Пашки.

– Ну да, – подтвердил Василий. – Слов он произнес без счета, иногда даже дельных. Об одном жалею – что не задавил своими руками этого труса.

– Кто такой барчук Пашка? – осторожно спросил Гирш.

– Был тут с нами барчук из имения возле Малой Святицы, – ответил Андреич. – Как восстание началось, он к нам примкнул. Вроде как бросил родителей, хозяйство. Отрекся от своего класса и пошел революцию делать. Потом уже выяснилось, что родителей вместе со всеми ценностями он сразу в Кострому отправил. И с чистой совестью пошел громить чужие усадьбы.

– Тот еще тип, – хмыкнул Василий. – А ведь тоже ваш, московский. Студент. Соловьем заливался. Грамматика похожа на мудрость жизни… Тьфу.

– Так это он рассказывал про Красницкого? – воскликнул Гирш.

– Он, – подтвердил Василий.

– А как его фамилия?

– Хвалынский. Пашка Хвалынский.

Гирш почувствовал, как его щеки начинают полыхать. Чтоб скрыть волнение, он приложил к ним тыльные стороны ладоней.

– Чегой тебя в жар бросает? – удивился Степан. – Горячий крупник?

– Крупник прекрасный! – ответил Гирш, опуская руки. – От него внутри как огнем полыхает.

– Вижу-вижу, – довольно заметил Степан.

– А где сейчас барчук? – спросил Андреича Гирш.

– Да кто ж его знает? Долго у нас не выдержал, сбежал, яко тать в ночи. Барская кость, барская кровь. Революция ему не по нутру. Что ты так разволновался? Знакомый твой?

«А зачем врать? – подумал Гирш. – Правда вызывает больше доверия».

– Он учился на том же факультете, – сказал он. – Видеть я его не видел, но фамилию слышал несколько раз.

– Ишь ты, какая встреча, – удивился Ан-дреич. – А говоришь – Россия огромная страна.

«Ну и дела, – подумал Гирш. – И тут я иду по следам Павла Хвалынского. Вот бы узнать, где он сейчас? Но как? Признаваться в знакомстве с его друзьями не стоит. Чем меньше я о себе сообщу, тем труднее охранке будет меня найти. Впрочем, ни Даша, ни Каратаев уже ничего не расскажут. А кроме них, обо мне никто не знает».

Гирш вдруг понял, что не сомневается в разгроме повстанцев. Раньше или позже они попадут – кто уцелеет – в лапы жандармов, и те быстро выбьют из них все, что захотят узнать.

«Но почему я в этом уверен? – спросил себя Гирш. И сам ответил: – Потому что и восстание, и повстанцы выглядят несерьезно. Васька просто краснобай, пьянеющий от собственных слов. Мужиков, похоже, интересует только барское добро. Андреич, правда, интересный тип. Но он от разгрома не спасет. У товарища Петра и у Сашки все было куда правильней, и все равно только перья по ветру полетели».

– Но христианскую заповедь почитания родителей барчук выполнил, – заметил Андреич. – Революция не должна отменить Бога и его наставления.

– Революция отменит все! – возразил Василий. – В новом мире общество, его законы и мораль будут другими. Положа руку на сердце, кто сегодня выполняет замшелые указы ветхозаветной этики? Вот ты, – он ткнул пальцем в сторону Гирша, – почитаешь отца и мать?

– Мне это трудно сделать, – пожал плечами Гирш. – Я сирота с ранних лет.

– А ты, – перевел Василий палец на Андреича.

– О-хо-хо, – вздохнул тот. – Пока я по острогам маялся, Бог прибрал мою семью. Никого не осталось. Один я на этом свете, как перст один.

– У тебя не спрашиваю, – Василий посмотрел на Степана. – Тогда про себя расскажу.

Он ухватил пальцами комок квашеной капусты, бросил в рот и с хрустом прожевал.

– Я родился в Богом забытой дыре, посреди нищеты и евреев. Мой отец, незадачливый водовоз, еле зарабатывал на хлеб. Мать готовила в кадушках заваруху – вареную репу с квасом – и продавала за гроши таким же беднякам. Непроданные остатки мы доедали, все свое детство я питался этой проклятой заварухой.

Василий яростно плюнул на пол и растер плевок ногой.

– Из проклятого Чернобыля я удрал при первой же возможности и больше никогда туда