не возвращался. Вся моя жизнь посвящена поискам лучшей доли. Поначалу лишь для себя, а потом, когда прозрел, – для всего народа.

– А как же твои родители? – спросил Ан-дреич. – Неужели ты их больше не видел?

– Не видел, – мотнул головой Василий.

– Но хотя бы написал? Спросил, как батюшка и матушка? Не нуждаются ли в помощи?

– Не написал, – снова мотнул головой Василий. – Это жертва, которую я возложил на алтарь светлого будущего. Мои слова о народе, жертвующем собой ради свободы, – не пустые слова. Я знаю, о чем говорю.

В комнате воцарилось молчание.

– Зовут-то их как, еще помнишь? – наконец спросил Андреич.

– Раб божий Иван и раба божья Анастасия.

Андреич одобрительно хмыкнул.

– Это они рабы божьи, – спохватился Василий. – А я – свободный человек.

Он слегка пристукнул кулаком по столешнице.

– Любовь к народу не дает мне спать! Я могу думать только о его страданиях и мечтать лишь о его свободе. Горло перехватывает от горечи и обиды за него. Горло!

Василий положил ладонь на кадык, словно показывая, где душит.

– Степан, водки у тебя не найдется?

– Так вы же сами запретили, Василий Иванович, – развел руками Степан.

– Пойду пройдусь! – Василий отодвинул пустую миску и рывком поднялся с места. – Тяжело дышать, давит!

Степан, вздыхая, собрал со стола пустую посуду.

– Вот ведь как человека ломает, – сказал он. – Кого-то водка крутит, кого-то баба сводит с ума, кому алчность дышать не дает, а Василий Иваныч страдает революцией. Редкостной души человек, редкостной!

– Ты тоже так чувствуешь? – спросил Гирш у Андреича.

– Нет, увы, – махнул тот рукой. – Это особое состояние души и сердца, не всякого осеняет.

– Я тоже не чувствую, – признался Гирш. – Головой вроде понимаю и согласен, а сердцем – нет, не чую.

– Сердце идет вслед за головой, – сказал Андреич. – Многие думают, что наоборот, а на самом деле – что человек выберет, как для себя решит, то с ним и будет. Сердце за головой подтянется.

– Или не подтянется, – возразил Гирш.

– Или не подтянется, – согласился Андреич. – Вот послушай, что расскажу. Я жил когда-то в деревеньке неподалеку от границы с Австрией. Был там жиган, промышлявший контрабандой. Я с ним не то чтобы дружил, но приятельствовал. Он мне многое рассказал про свой промысел.

Действовал он так. Нанимал крестьянина с подводой, вечером устанавливал второе дно в телеге и в промежуток накладывал товар. Прикрывал сеном и перевозил через границу. Крестьянина выбирал попроще, попридурковатее и перед самой границей отставал, словно по нужде, давая простаку самостоятельно пройти мимо шлагбаума. Как правило, это работало. Вид у крестьянина был такой, что никто его особо не шерстил. Проверяли больше для виду, заподозрить такого в злом умысле было трудно.

Как-то раз жиган поехал с очередным грузом. И тут начал его мандраж разбирать. Он понимал, сколько можно огрести за такую контрабанду. Далеко еще до границы, версты полторы, а у него поджилки трясутся. Только делать уже нечего, так и ковылял, с трясучкой.

Крестьянин, хоть дурак дураком, увидев шлагбаум, тоже начал беспокоиться. То ли понял что, то ли животом почуял. Но, опять же, обратного ходу нет. И только лошадь шла спокойно, ничего не чувствуя и никого не подозревая.

Андреич вздохнул и достал кисет с табаком.

– Пойдем, Гриша, на крыльцо. Хоть табачок у меня знатный, да Василий Петрович ругаться будет. А мне его огорчать не с руки.

Снеговые тучи разошлись, белое солнце сияло во всю зимнюю силу. В его лучах снег на поляне казался голубой парчой. На фоне янтарных сосен празднично вычерчивались зеленые, осыпанные снегом ели.

Андреич раскурил трубку, выпустил пару клубов ароматного дыма и внимательно посмотрел на Гирша.

– В нашем деле, – медленно, выговаривая каждое слово, произнес Андреич, – каждый должен для себя решить, кто он. Жиган, крестьянин или лошадь. А вот ты, Гриша, еще не решил. Несмотря на все свои геройства, в революции ты человек случайный.

– С чего ты взял? – почти искренне удивился Гирш.

– Да ни с чего, – пыхнул трубкой Андреич. – Сказать нечего, ни фактов, ни слов твоих, ничего. Но сердцем чую.

– Сердцем, – хмыкнул Гирш. – Ты же сам говорил – сердце за головой тянется. Значит – головой решил.

– Молодец! – улыбнулся Андреич. Три продольные морщины на его лбу поднялись вверх, а две поперечные почти разгладились. – Память хорошая и слушаешь внимательно. Поживи с нами, приглядись. Революция в деревне совсем другая, чем в городе.

Следующим утром Степан засобирался в Мазалово.

– Поедешь со мной, помощничек? – с хитрой улыбкой спросил он Гирша.

– За капустой?

– И за капустой. Но главное – самогону взять. Василь Ивановича уважить. Самогон у Арины знатный, куда лучше казенной водки. Но и берет она за него знатно.

– Тоже небось Манькиных рук дело, – спросил Гирш.

– Руки, может, и Манькины, а вот умельство Аринино. Манька девка справная, но молодая. Тут опыт нужен, годами навостренное чутье.

По дороге, уже на подъезде к деревне, когда за поворотом открылась поляна с избами, Степан спросил.

– Соскучился небось по девке-то?

Гирш неопределенно пожал плечами.

– Да ты не стесняйся, дело молодое. Я давно позабыл про эти забавы, только балакать могу. Ну вот, хоть за тебя порадуюсь.

Гирш промолчал. Ему не хотелось говорить о том, что произошло между ним и Манькой в темноте погреба.

– Ты не думай, – сказал Степан. – Манька не со всеми так. Только с тобой в погреб пошла. Глаз у нее на тебя загорелся еще у ворот, сразу как приехали. Она девка славная, жена из нее выйдет участливая. Бери ее, поселяйся в Мазалове, и будет вам счастье.

– А как же революция?

– Э, революция пришла и уйдет. Может, и останется в Москве и Питере. Ну в крайнем разе до Костромы доберется. А в Мазалове уже какой век подряд жизнь своим порядком тянется. Как жили при царе Петре и матушке Екатерине, так и сейчас живут.

– Неужто деревня такая старая? – удивился Гирш.

– И старая, и славная. Ты, паря, не обижай Маньку. Подарок ей подари, если есть, слово ласковое скажи. Со слова и начни, бабы на них ох как падки.

На стук ворота отворила Арина в меховом шушуне, замотанная в белый платок с красной вышивкой.

– Аринушка, что за шушун чудной на тебе? – спросил Степан. – Прям телогрея, я тебе говорю.

– Старые кости тепло любят, касатик. Лучше скажи, зачем пожаловал.

– А вот помощничек мой по внучке твоей соскучился, – вдруг брякнул Степан, и Гирш почувствовал, как кровь бросилась к его щекам.

– Вижу, вижу помощничка, – отозвалась Арина. – Хлипкий он какой-то да чернявый, что твой цыган. Чего Манька в нем углядела,