сообразил: электричества там, наверное, нет, а значит, нет и кондиционера, нет кондиционера — значит, и уплотнители на окнах и дверях в такой жаре невозможны. Иначе внутри можно будет просто испечься.

«Пыль? Пауки? Клещи? Жара? Его ничего из этого не пугает?».

Оказалось — не пугало. Аяз привел их в большую и светлую комнату, в которой было два больших окна, в которых сохранились запылённые стёкла. У одного окна стояла «Тэшка», винтовка кое-где уже утратила воронение, в общем, была старой. У другого окна лежало нечто большое, что было… Что-то накрытое пластиковой тканью.

Конечно, окна выходили на север, иначе тут можно было умереть. На полу пыль, даже немного песка намело.

— Садитесь сюда, — Аяз указал им на кирпичный короб в полметра высотой у стены. — тут прохладно.

Как и предполагал Андрей Николаевич, электричества тут не было, под входной дверью была здоровенная щель, сантиметра в два. А прямо на полу в углу под окном — ворох старого тряпья. Аяз берёт пятилитровую баклажку с водой и льёт воду на тряпьё, поясняя гостям.

— Она любит на прохладном полежать.

И тут же Гупа подходит к тряпью и валится на него, её платье задирается, и мужчины видят её хоть и пятнистые, но вполне себе женские ягодицы, хотя, вернее сказать, ягодицы девочки-подростка. Но Гупу это не смущает, ей и вправду нравится валяться на мокром тряпье. Она довольна и расслаблена, её рот с её отличными зубами широко раскрыт, вот только свой свёрток из красной тряпки она так и не выпустила из рук.

«Свёрточек она так и не отпускает».

А Аяз подходит к ним с Мишей и начинает лить воду на пол прямо им под ноги, и говорит при этом:

— Сейчас вам будет получше. А вода… У меня её тут много, там, — он кивает на стену, — в развалинах есть кран, давно пробурили, поставили задвижку, вода чистейшая, напор хороший, можете пить сколько хотите. И с собой ещё взять.

Тут уже уполномоченный снимает маску, оглядывается по сторонам, глядит наверх. Прямо над ними — большой технологический проём; воздух, задувающий в щель под дверью, уходит в этот проём, получается сквозняк, хороший сквозняк, который ещё охлаждается испаряющейся из-под их ног водой.

«Холодная тяга».

Так в песках казаки охлаждают себя, если нет масла для генераторов. И теперь Горохов снимает и очки.

Аяз тут же подходит к нему, заглядывает в лицо и говорит удовлетворённо:

— Серые глаза.

«Что это значит?».

Горохов не понимает, но в свою очередь замечает, что не может определить возраст Оглы. Тридцать? Двадцать пять? Тридцать пять?

«Для человека, что живёт в этом аду без кондиционера, у него слишком хорошая кожа, будь даже у него целое подземное озеро отличной воды, всё равно он так хорошо выглядеть бы не смог. Кто-то ему возит таблетки. Много разных и дорогих таблеток».

Вот только глаза Оглы. Только в них проступает некоторое нездоровье. У хозяина этого жилища желтоватые белки.

А ещё Горохову кажется, что он ощущает запах… Нет, он наверняка его опознать не может, но похож… Похож.

И тут вдруг, словно встревая в их «гляделки», заговорил Миша:

— Аяз, а ты помнишь Рохлина?

— Рохлина? — переспрашивает хозяин дома. Он теперь смотрит на Шубу-Ухая, а тот, как и Горохов, тоже снял маску.

— Помнишь, он возил тебе саранчу, когда у тебя была приёмка в Шыктыме? — продолжает охотник.

И тут Аяз чуть улыбнувшись отвечает ему:

— Ты что-то напутал, Мандухай. Никогда Рохлин не возил мне саранчу. Тот Рохлин, которого мы с тобою знали, он к Южным куреням прибился, жил с казачкой одноглазой, искал для казаков воду и копал им колодцы. И пил водку. И ты с ним тогда пил. Пока одноглазая вас не выгнала из своей палатки. Это было ещё до того, как ты подался на север, в Серов. Это когда ты всё ещё думал, что Церен тебя к себе позовёт.

Судя по помрачневшему лицу Миши, ответ был исчерпывающим.

«Вон как этот Оглы осадил старого приятеля. Видно, отношения у них ещё те. Хотя Миша к нему вроде хорошо относится».

А Аяз отошёл от них, вытащил из ящика большой тесак, подошёл к накрытой пластиком куче, что лежала у окна, и откинул пластик. Там была запечёная или, может быть, завяленная половина туши небольшого варана. Хозяин быстро, всего за пару движений, отрубил несколько рёбер и поднёс их Гупе. Та тут же вскочила, схватила рёбра и вцепилась в них своими отличными зубами, благо мяса на них было предостаточно. А Аяз повернулся к ним и спросил, больше обращаясь к Горохову, чем к Мише:

— Вы ведь сюда за первожизнью приехали?

Охотники переглянулись, и, поняв, что Шубу-Ухай всё ещё находится в чуть подавленном состоянии после ответа Оглы, Горохов ответил:

— За веществом.

— Угу, — понимающе кивнул хозяин дома. — Ладно, — он указал тесаком на Андрея Николаевича. — Отведу тебя за ним. С тебя тысяча рублей.

«Тысяча рублей?».

У Горохова не было с собой таких денег, и он хотел спросить, нельзя ли разбить платёж на части, но его опередил Миша:

— А меня? Не отведёшь?

В этом его вопросе так и сквозила обида, обида почти детская.

И Аяз твёрдо ответил ему:

— Тебя нет. А его отведу.

— А почему меня нет? — искренне удивился Шубу-Ухай. — Аяз! Почему так?

— Потому, — коротко пояснил Оглы. — Ты тут будешь. С Гупой.

Такого поворота событий Миша явно не ожидал. Он был раздавлен и уже не находил в себе сил на новый вопрос или на попытку оспорить решение Аяза. Конечно, Горохов очень рассчитывал на Мишу, он думал, что Миша поможет ему, но если вопрос стоял так, то уполномоченный готов был согласиться: «Ну, значит, пойду с Оглы один. Лишь бы этот лощёный тип не передумал».

Тем не менее, нужно было разобраться с деньгами. И Андрей Николаевич произнёс:

— У меня нет с собой столько денег.

— Так у тебя есть машина, — спокойно ответил Аяз. — Езжай найди. Где я живу, ты теперь знаешь. Я буду ждать.

Говоря это, хозяин дома демонстрировал абсолютную невозмутимость. Как будто заранее знал, что так всё и будет, и ничему не удивлялся.

«Э, хитрый Оглы… Не живёшь ты здесь, а если живёшь, где твоя рация, а для рации электричество нужно, антенна высокая, что-то ни панелей, ни антенны я здесь у тебя не видел. Может, где в развалинах поблизости прячешь? Хотя вряд ли… И эта уютная лежаночка для Гупы меня почти не убеждает. Нет, Оглы, своё настоящее лежбище ты нам не покажешь».

В