с сединой в бороде, даже заставлял своих помощников вымеривать два похожих судна верёвкой, убеждаясь в их полной идентичности.

Никто не задавал вопросов. Ни приказчики, ни их молчаливые помощники. Они просто выполняли приказ, спустившийся сверху, из кремлёвских палат, — странный, непонятный, но оттого не менее обязательный к исполнению. Город, страна, весь мир готовились к чему-то, и для этого чего-то нужны были корабли-близнецы, ждущие своего часа на замёрзшем берегу.

Рядом со своими судами, топчась на месте от холода и нетерпения, стояли их хозяева. Купцы и перевозчики, люди бывалые, с обветренными лицами и мозолистыми, привыкшими к веслу и канату руками. Они молча, с суеверным страхом и плохо скрытой надеждой, следили за каждым движением приказчиков. Когда красная лента опускалась на мачту очередного судна, его владелец невольно выпрямлялся, а сосед, чью посудину обошли стороной, облегчённо, но и с досадой выдыхал.

Младший приказчик, носил за пазухой стопку заранее заготовленных грамот. Едва его старший товарищ указывал на пару, он отделял два свитка и, не говоря ни слова, подходил к хозяевам. Мужик, чей широкий новгородский насад только что получил алую метку, принял протянутую ему бумагу с великокняжеской печатью.

Он не умел читать, но суть уловил из короткого, брошенного через плечо пояснения. Его собственность отныне под государевым присмотром. Ни продать, ни спустить её на вешнюю воду без особого указа из Кремля он не имел права. Грамота обещала, что в течение месяца судно либо выкупят в казну за полную цену, либо щедро заплатят за простой. Мужик сжал в кулаке тяжёлую, пахнущую воском бумагу. Он смотрел то на неё, то на свою лодью, помеченную, как жертвенный агнец, и не понимал, радоваться ему или бояться.

В приказных избах Кремля, в полумраке, где воздух был густым от запаха чернил, сургуча и старой, слежавшейся бумаги, кипела другая, невидимая миру работа. Несколько думных дьяков, во главе с самим Фёдором Мишуриным, склонились над широкими столами из морёного дуба, заваленными картами, подорожными грамотами и ямскими книгами. Свет от оплывших восковых свечей выхватывал из темноты их сосредоточенные, хмурые лица, блеск гусиных перьев, стремительно бегущих по пергаменту, и алые капли горячего сургуча, падающие на запечатываемые свитки, словно застывающие во времени мгновения.

— По Владимирскому тракту ямских коней не достанет, Фёдоре Михайловиче, — доложил один из дьяков, молодой, с ещё не отросшей как следует бородой и усталыми глазами, ткнув испачканным в чернилах пальцем в точку на карте. — Люд к Троице валит великим множеством, все подводы разобраны. Коли государевых гонцов слать, да со спешностью такою, имать коней надобно у бояр да у монастырей, на государеву потребу. Велишь грамоту готовить?

Мишурин, не поднимая головы от своего листа, на котором он выводил замысловатую вязь очередного распоряжения, лишь коротко буркнул:

— Не грамоту — указ. Чини указ именем государевым. С каждого подворья боярского и монастырского — по три коня сменных на ямской стан. Немедля. А кто ослушается али коней худых подсунет — того самого в оглобли впряжём. До Москвы и обратно, дабы прыти поубавилось. Иные-то пути чисты? Ока вскрылась?

— Истинно так, вскрылась, Фёдоре Михайловиче. До самой Коломны ледоход сошёл, гонец третьего дня донёс. По Оке стругом можно вести слать, а оттуда уж конными до Рязани и далее на юг, в Дикое Поле. Тверской тракт чист, Смоленский такожде. Ямщики наготове, ждут лишь повеления.

— То добро. Рассылайте. Во все грады, во все концы. До Новагорода, до Пскова. Дабы через месяц весть по всей земле прошла, по всем уездам и станам. Дабы каждый смерд в самой дальней веси, в самой захудалой заимке ведал, что государь молитву о мире творит, а бояре по слову его указы учинили и милость к сирым да убогим являют.

Гонцы, уже одетые в дорожные тулупы, с кожаными сумами через плечо, стояли тут же, у дверей, в тени, и ждали. Получив из рук дьяка ещё тёплый, пахнущий воском свиток, каждый кланялся в пояс и, не говоря ни слова, выходил вон, чтобы через час уже мчаться по раскисшим весенним дорогам, неся волю, облечённую в слова, в самые дальние уголки огромной, встревоженной страны.

Князь Иван Иванович Кубенский, боярин и по совместительству дворецкий Большого дворца, сидел в своих палатах, тяжело откинувшись на спинку резного дубового кресла. Могучие плечи, привыкшие к тяжести доспехов, топорщили дорогой кафтан из бордового венецианского бархата; в шитом серебром вороте его толстой шее воина было тесно и душно. На широком столе перед ним лежали развёрнутые свитки, счётные книги, росписи, но он на них не смотрел. Взгляд его, обычно цепкий и хозяйский, был устремлён в одну точку и ничего не видел. Перед ним, почтительно склонив голову, стоял его главный приказчик, молодой дьяк с острым, умным лицом и быстрыми глазами.

— Вот, княже, списки утверждённые, — тихо, почти заискивающе проговорил дьяк, боясь нарушить тяжёлое молчание. — Как повелел намедни сам государь-батюшка, а после и боярин Шигона подтвердил. Скупаем по всей Москве и по всем окрестным землям. Всё, что означено.

Кубенский медленно, словно с усилием, перевёл взгляд на пергамент. Десятки, сотни наименований. Зерно — рожь, пшеница, овёс — тысячами и тысячами пудов. Соль, без которой никуда, — сотнями возов. Мясо вяленое, рыба солёная и сушёная, мёд, воск, горох, крупы. Сукно простое, армячное, для мужицкой одежды, и дорогое, фландрское, для господ. Кожи воловьи и конские, железо кричное, дёготь, пенька, что для корабельных снастей идёт. Десятки видов руд и камней. Всё, что могло понадобиться для снаряжения огромного войска или для долгой, многомесячной осады или для заказов мастерам всей Москвы на год вперёд. Количество поражало. За все годы службы он не помнил таких закупок.

— Подряды с купцами учинены ли? С гостями ноугородскими, псковскими, смоленскими, с сурожанами? — голос Кубенского был хриплым и глухим, будто доносился со дна колодца.

— Учинены, княже. Всё по слову государеву. Из казны платят без торгу, цену кладут добрую, какой и не просят. Купцы тому и рады, товар везут со всех сторон, анбары на Варварке да в Китае-городе уже ломятся. Молвят, такого спросу от казны и при батюшке покойном государе Василии Ивановиче не видано.

— А что же сироты да дети? — глухо спросил Кубенский, проводя широкой, покрытой шрамами ладонью по усталому лицу.

— Стараются, княже. Да ещё как! Шуйские с Бельскими да Оболенские наперегонки тщатся. Людей своих по всей Москве разослали, деток из кабалы выкупают, безродных ищут, по богадельням да просто