Он наконец сел в резное кресло у массивного дубового стола, тяжело опустился, словно все силы разом покинули его, а невидимая рука придавила к сиденью. Локти уперлись в столешницу, покрытую грамотами и счётными книгами, лицо зарылось в ладони, шершавые, загрубевшие. Вспоминал то, что ему рассказали его сторонники, те из верных людей, что видели всё от начала — в Вознесенском монастыре на похоронах, когда Иван шёл к гробу матери, на Соборной площади, когда исцелил брата и проклял его соратника, потом в процессии через весь город, когда народ кланялся ему в ноги.

— Како он рек? «Кто боле рублев за сирот да детей даст, той и встанет подле меня!»? Так ли?

Именно эти слова ему и рассказали верные люди, преданные, те, что стояли рядом, в толпе бояр, что слышали каждое слово государя, каждый звук, каждую интонацию. Простые, но полные неведомой силы слова.

— Се же ответ! Вот како милость государеву вернути! — Овчина почувствовал, как в груди забилась надежда, слабая, трепыхающаяся, но живая. — Надобно тотчас созвати всех, кто доселе мне верен, и разослати людишек моих по весям да градам. Собрати сирот да детей, искупити их, снабдити всем потребным, а посля все издержки на меня одного припишем, и обойдём Шуйских, перещеголяем их!

Овчина выпрямился в кресле, глаза заблестели лихорадочным, хищным блеском, руки сжались в кулаки. План вырисовывался чёткий, простой, понятный и осуществимый. Не просто выжить — вернуться. Занять своё место.

— Нешто государь простит погубление дяди и уразумеет, что то деялось его ради, дабы престол от супостатов уберечь? — пронеслось в голове, но он тут же отогнал эту наивную мысль.

Или не простит. Тогда всё рухнет окончательно, безвозвратно, и Овчине останется только ждать — ждать ареста в глухую ночь, когда его скрутят, поволокут по холодным коридорам. Ждать пыток в сырых подвалах Кремля, где палачи государевы умеют вытягивать из человека признания в любых грехах, даже в тех, что никогда не совершались. Сам же и отбирал именно таких. Ждать позорной казни на площади перед всем народом, когда толпа будет глазеть на его последние мгновения, когда голова его упадёт в грязь под топором палача.

Но выбора не было. Сидеть сложа руки и просто ждать, когда Шуйские придут и заберут его снова — на этот раз уже навсегда, без возврата и надежды на помилование — означало сдаться без боя, признать своё полное поражение. Этого он сделать не мог. Это было не в его крови, не в его породе.

Овчина не привык сдаваться. Он не умел отступать, не признавал проигрыш. Он привык бороться до последнего вздоха, до последней капли крови, рисковать всем, что имеет — богатством, положением, самой жизнью, идти ва-банк, не раздумывая, ставить на кон всё, — и побеждать. Всегда побеждать, любой ценой. Откинувшись на спинку кресла, он на мгновение прикрыл глаза. Отчаяние уходило, сменяясь холодной, яростной решимостью. Загнанный тигр не собирался умирать в капкане. Он собирался перегрызть лапу, вырваться на свободу и вцепиться в горло своим охотникам.

Глава 19

Город жил в лихорадочном, почти бредовом ожидании. Москва, разбухшая от несметного числа паломников, что беспрерывным, нескончаемым потоком стекались к её стенам со всех концов необъятной земли, напоминала огромный, кишащий муравейник, встревоженный внезапным ударом посоха. Люди спали прямо на папертях церквей, завернувшись в рогожи и худые армяки, жались друг к другу у костров, разведённых на площадях, заполняли до отказа все харчевни и постоялые дворы.

Воздух звенел от напряжения, густой и тяжёлый, как колокольный звон, застывший в морозном воздухе. Он был пропитан сложной смесью запахов: ладаном из открытых дверей храмов, дымом от сотен костров, кислым духом пота, мокрой шерсти и прелого сена. Повсюду — на торговых площадях, у колодцев, в тесных, полутёмных рядах, где торговали съестным, — сбивались кучки людей, и разговоры, торопливые, шёпотом, словно боясь спугнуть что-то великое и страшное, велись об одном и том же. О государе, что посрамил бояр и затворился в молитве. О чудесах, что якобы уже начались: кто-то видел ночью над Кремлём огненный столп, а кто-то клялся, что слепой нищий у Фроловских ворот прозрел, лишь услышав государево имя. И о том, что будет дальше.

За государевым словом, упавшим на благодатную, истосковавшуюся по справедливости почву, последовали и дела. Дела тихие, почти незаметные простому глазу, но оттого не менее грозные в своей неотвратимости. Из кремлёвских ворот, один за другим, выезжали гонцы, и их кони, взбивая копытами грязь и талый снег, уносили в дальние города и веси запечатанные сургучом свитки с государевыми указами. Словно невидимая, но осязаемая паутина, сеть приказов и распоряжений стремительно оплетала всю страну, от Белого моря до Дикого поля, связывая её воедино тугой, крепкой нитью новой, непреклонной воли.

На пологом, подмытом весенней водой берегу Москвы-реки, там, где зимовали, вытащенные на сушу и подпёртые брёвнами, речные суда, царило необычное оживление. Два кремлёвских приказчика в добротных долгополых кафтанах из тёмного немецкого сукна, в сопровождении десятка молчаливых, крепких мужиков из дворцовой челяди, методично и неторопливо обходили ряды чернеющих на фоне грязного снега кораблей.

Воздух был пропитан острым, терпким запахом смолы, сырого, подгнившего за зиму дерева и речного ила. Приказчики не обращали внимания ни на холодный, пронизывающий до костей ветер, дувший с реки, ни на хлюпающую под сапогами ледяную кашу. Они деловито, со знанием дела, осматривали каждый насад, каждую плоскодонную лодью и каждый стремительный струг. Постукивали костяшками пальцев по просмолённым бортам, слушая гулкий, обманчиво крепкий звук, присаживались на корточки, чтобы заглянуть под днище, придирчиво щурились, оценивая состояние дерева, проверяли прочность креплений и целостность обшивки.

Но странное дело, они не искали лучшие суда, не отбирали самые большие или самые новые. Их задача была иной, непонятной. Они искали пары. Точные, как отражение в воде, копии друг друга. Вот два почти одинаковых насада, с чуть задранными носами и широкими, неуклюжими бортами — их отметили, ткнув пальцем, и один из челядинцев тут же привязал к мачтам яркие красные ленты, трепещущущие на ветру, словно капли крови на снегу. Вот две лодьи, длинные, узкие, похожие на голодных щук, — снова знак, и снова трепещут на ветру алые лоскуты. Струги, быстрые и лёгкие, для гонцов и малых грузов, тоже отбирались попарно, с какой-то непонятной, почти мистической дотошностью. Один из приказчиков, постарше,