боярам, к Шуйским в первую очередь, к Василию Васильевичу и его многочисленному клану, что уже много лет точили зубы на положение Овчины, на его влияние, богатства и земли, ждали своего часа, плели интриги, собирали союзников. А он, — висел на волоске, тонком, как паутина, и этот волосок мог оборваться в любой момент, при малейшем дуновении ветра, при малейшей неосторожности, при одном неверном слове или жесте.

В голове его был сумбур из мыслей, обрывков воспоминаний, страхов, расчётов, надежд и отчаяния. Лицо Елены, искажённое страданиями в последние дни, всплывало перед глазами, и тут же сменялось хитрой ухмылкой Василия Шуйского. Всё смешалось в какую-то кашу, густую, вязкую, из которой никак не удавалось вытащить что-то цельное, понятное, ясное, что могло бы стать планом, спасением, выходом из западни.

— По смерти его упредили мы всех и ударили по Шуйским, схватив Андрея, коего те тишком уже и выпустили, — вспоминал он, меряя палату из конца в конец тяжкими, широкими шагами, подобно ратнику на стене в долгую зимнюю ночь. Сапоги его стучали по дубовым плахам глухо и мерно, словно молот в кузнице, словно собственное его сердце в груди. — Сей зверь мог силою расчистить путь родичу своему Василию Васильевичу. Мог отроков извести, удушить средь ночи — подушкою ли, руками, — аль душегубца подослать, и никто б не сведал, не уличил, к ответу не призвал. А после возвёл бы на престол Немого, или брата своего, али самого князя Старицкого, подняв супротив нас всю московскую знать.

Андрей Иванович Старицкий — удельный князь, родной брат покойного Великого князя Василия, дядя малолетнего Ивана, был человеком амбициозным и опасным. Он оказался крайне нежелательной фигурой, дерзкой, не лишённой ума и военного таланта. У него была собственная дружина, верная, хорошо вооружённая, закалённая в боях с татарами, собственные земли, богатые, с хорошими податями, с городами и сёлами, собственные союзники среди бояр и князей, что не любили Елену и её советников, считали их выскочками и временщиками.

Он мог претендовать на престол по праву старшинства, по древнему лествичному праву предков, мог возглавить боярскую партию против Елены и Оболенских, мог поднять мятеж, собрать войско, двинуть на Москву. Потому его и схватили первым делом, как только Василий умер — схватили тихо, ночью, без шума и огласки, когда он ещё не успел ничего предпринять, обвинили в заговоре, измене, попытке захвата власти, переписке с крымским ханом и в подготовке восстания. Бросили в тюрьму, в каменный мешок Кремля, где он и сидел три года, медленно чахнув, теряя здоровье и разум, превращаясь из грозного князя, воина и правителя, в жалкую развалину с выпавшими зубами и помутневшим взором.

— Благо хоть этого поспели уморить вовремя, только до сына добраться не поспели, да и не поспеем уж, чай, — продолжал думать Овчина, морщась от горечи этой мысли, от понимания собственного бессилия перед волей семилетнего ребёнка.

Андрей Иванович умер в тюрьме год назад — тихо, без шума, без огласки, якобы от внезапной болезни, от горячки, что свалила его за неделю, сожгла изнутри. На самом деле его задушили — подушкой, ночью, когда стража отворачивалась по приказу сверху, получив щедрую мзду за молчание и слепоту, за то, чтобы не видеть, не слышать, не вспоминать. Просто перестал дышать, и всё, лежал холодный, с посиневшим лицом и вытаращенными глазами, полными немого ужаса. Но сын его, Владимир Андреевич, остался жив. Мальчик, почти ровесник Ивану, всего на год младше, сидел под присмотром Фёдора Ивановича Карпова. Тихий, запуганный, с вечно опущенными глазами, никому не нужный, забытый всеми, брошенный на произвол судьбы. Пока.

Но теперь ему чётко донесли наказ государя, строгий, ясный, не допускающий двусмысленности. Он не мог тронуть мальчишку, даже если бы очень хотел, даже если бы нашлись деньги и люди, готовые взяться за это грязное дело. А он хотел — хотел убрать эту занозу, эту потенциальную угрозу, возможного претендента на трон, пока он не вырос в настоящую проблему, пока мальчик не возмужал, не обзавёлся союзниками, не стал знаменем для недовольных.

Умельцы непременно нашлись бы, слетелись бы, как вороньё на падаль, помогли бы в этом деле, прикрыли бы следы, замели бы всё так, что концов не найти. Несчастный случай, падение с коня на охоте, утопление в реке зимой, внезапная болезнь — способов много, проверенных и надёжных. Но государь запретил. Семилетний мальчик, что находится в соборе и бьёт земные поклоны без устали, день и ночь, до крови на лбу, запретил — и все слушаются, все боятся ослушаться.

— Что же деяти? Все затаились, всяк устрашился перемен, что с Иваном стались, — Овчина замер у оконца со слюдою толстою да мутною, воззрился во двор, на стражу, что у ворот похаживала с копьями наперевес, на челядь, что суетилась по делам своим, таская дрова, воду из кладезя да корм коням. — Како быть с Михаилом Васильевичем? Нет, тому уж не пособить… Брат же государев, напротив, здрав стал совершенно, будто и глух от роду не бывал. Неужто государь не помыслил, что сам себе напасть на грядущее сотворил, егда брат его возмужает и тако же власти возжелает?

Юрий. Пятилетний Юрий Васильевич, второй сын покойного Великого князя, младший брат Ивана. Глухонемой от рождения, оттого слабый, болезненный, ни на что не годный. Никто не воспринимал его всерьёз — глухой мальчик, убогий, никакой угрозы для старшего брата, никаких претензий на власть, никакого будущего, кроме монастыря или тихой смерти в младенчестве. Но теперь он слышит. Иван исцелил его прямо на похоронах матери, на глазах у всей Москвы, у бояр, духовенства, простого народа. Чудо, говорят. Знамение Божье. Или от лукавого?

— Хотя он ведь сущий отрок, дитя неразумное. Дитя ли? — Овчина горько усмехнулся, покачал головой, чуя, как мороз по хребту бежит, волосы на загривке дыбом ставя. — Что с Иваном сталось? Бес ли в него вселился, али Господь снизошёл? Отколе такая сила да воля в отроке семилетнем?

Вспомнив, как самолично наблюдал со стороны за земными поклонами, что без устали и перерывов, как заведённый, отбивал государь в Троицком соборе, он невольно перекрестился широким, размашистым жестом, захватывая правой рукой лоб, живот, правое и левое плечо. Крест получился неуверенный, дрожащий, словно защищался от чего-то невидимого, страшного, непонятного, что не поддавалось объяснению и здравому смыслу.

— От Господа сие… — прошептал он, взирая на купола собора, что златились под ярким солнцем, слепя своим светом. — Но что