Москва утонет в крови. Народ вырежет всех иноземцев до единого, а опосля, войдя во вкус, примется за бояр и за тех, кто их защищал. Да и Бог бы с ними, с боярами, но, покончив с одними землевладельцами, обезумевшая толпа может вспомнить и про других, церковных, не менее злобных угнетателей, а этого нельзя было допустить даже в мыслях. Нужно было срочно остановить эту лавину, пока она окончательно не сорвалась с гор и не смела всё на своём пути.

Он вышел на Соборную площадь в полном парадном облачении — в сияющей митре, в тяжёлом, шитом золотом саккосе, с панагией на груди и с резным посохом в руке. За ним, подобно небесному воинству, следовали епископы, архимандриты, игумены и сонм священников в сверкающих ризах. Народ, увидев своего пастыря, мгновенно притих, гомон смолк, и толпа почтительно расступилась, образуя живой коридор. Даниил медленно, тяжело ступая, поднялся на специально устроенный помост, окинул взглядом необъятное море голов — тысячи и тысячи лиц, напряжённых, ждущих, готовых вспыхнуть от любой искры.

Голос его прозвучал негромко, почти тихо для такого огромного пространства, но каждый звук был наполнен такой твёрдостью и решительностью, что в нём не было ни малейшей дрожи, ни тени сомнения. Каждое слово, отчеканенное и ясное, словно само летело над площадью, достигая самых дальних рядов.

— Не нам с вами судить о том, кто достоин жизни, а кто — смерти. Государь наш, помазанник Божий, молитву ныне возносит за всех нас, за всякого из вас. Молит он о спасении мира, о прощении грехов наших, вольных и невольных. Он один узрел волю Божью, он знамение свыше получил, ему единому явлено то, что сокрыто от наших грешных очес. Когда же завершит он молитву свою, когда ответ от Господа примет — тогда и возвестит нам, что делать и как поступать. А до той поры, до того самого часа — не смейте руки поднимать ни на кого, не смейте кровь проливать, будь она правой или виновной! Кто же ослушается, кто преступит запрет сей — тот пойдёт противу государя нашего, противу Бога милосердного, противу всех нас и противу самого мира христианского!

Наступила пауза. Долгая, тяжёлая, гнетущая тишина повисла над площадью, и в этой тишине каждый в толпе переваривал услышанное, прикидывая в уме, что это значит, к чему ведёт и что теперь будет с ним, с его соседом и с его бессмертной душой.

Затем митрополит начал пространную проповедь о всепрощении, о безграничном милосердии Божьем, о любви к ближнему, но самую суть его речи люди уловили сразу, без лишних толкований: Государь сам рассудит. Он решит, что делать с безбожниками, иноземцами и прочими еретиками, но лишь после того, как завершит свою молитву и получит на то божественное указание.

Даниил намеренно оставил себе огромное пространство для манёвра, не взяв на себя неподъёмную ответственность за окончательное решение. Он ловко, почти артистично переложил всё на государя — на плечи семилетнего мальчика, что в этот самый момент находился в соборе и седьмые сутки без передышки бил земные поклоны, не принимая ни сна, ни пищи. Но этим своим решением он спас сотни, если не тысячи невинных людей от неминуемой, жестокой резни, остановил кровопролитие и дал всем время остыть, прийти в себя, немного подумать, осознать грандиозность происходящего.

Благодаря Великому князю, государю всея Руси — авторитет церкви сейчас взлетел на невероятную, небывалую высоту, пожалуй, высшую за всю историю Владимирского княжества. Народ выслушал митрополита, поверил ему безоговорочно и подчинялся без малейших возражений. Люди кивали, широко и истово крестились, и толпа начала медленно таять, расходиться по временным пристанищам — кто с явным облегчением, словно сбросив с плеч непосильную ношу, кто с затаённым разочарованием и злобой, но всё же расходились. Ни бунта, ни резни, ни погромов, ни поджогов не случилось. Москва медленно, с хрипом выдохнула, и страшное напряжение спало — не до конца, не полностью, но ровно настолько, чтобы не взорваться немедленно, чтобы не утонуть в собственной крови в ближайшие часы.

Сам Даниил, вернувшись в свои покои, не знал, как ему реагировать на произошедшие события — на чудо исцеления глухого, на страшное проклятие могущественного опекуна, на эту грандиозную, невиданную процессию через весь город, на тысячи рыдающих и молящихся людей.

Но более всего митрополита тревожила судьба самого Ивана. Мальчика, которого он знал с пелёнок, которого сам крестил и учил грамоте по Псалтири, он любил почти как собственного сына, но эта любовь быстро сменилась страхом и гнетущей тревогой.

Слишком много всего случилось разом, слишком быстро, неожиданно и ошеломляюще. Здоровье в последние годы начало его серьёзно подводить — ноги отекали так, что едва влезали в сапоги, одышка мучила даже при малейшем усилии, а сердце пошаливало всё чаще, пропуская удары.

Ему попросту не хватало сил и энергии на какую бы то ни было осмысленную реакцию, на отчаянную борьбу за власть, на придворные интриги, на попытки удержать ускользающее влияние. Он просто плыл по течению, покорно и безвольно, как щепка в бурной реке, и единственное, на что его хватило — это решиться на объявление церковного Собора. Собрать всех епископов, архиепископов, игуменов, подробно обсудить случившееся и вынести соборное решение. Потянуть время, переждать бурю, посмотреть, в какую сторону подует ветер.

Все боярские распри тоже были временно заморожены, отложены до лучших времён. Шуйские не лезли на Бельских, Бельские демонстративно не замечали Мстиславских, а те сидели тише воды, ниже травы. Все ждали итогов молитвы, их взоры были прикованы к собору, к маленькому мальчику, к тому, что и как он делает. Не то чтобы они окончательно отказались от своих амбициозных планов и жгучего желания прибрать к рукам бразды правления. Вовсе нет. Просто свежий и ужасающий пример Михаила Васильевича Тучкова-Морозова совершенно не располагал к резким движениям.

Тучков лежал в своих роскошных покоях, под неусыпным присмотром лучших лекарей, и не мог произнести ни слова, ни единого звука. Горло его работало исправно, дыхание проходило свободно, язык двигался без помех, губы послушно шевелились, складываясь в слова — но звука не было. Абсолютно. Лишь безгласный хрип, бульканье, сдавленный стон, нечеловеческое мычание. Приглашённые лекари, и русские, и иноземные, беспомощно разводили руками, не в силах понять природу недуга и, следовательно, не в силах помочь. Церковники же, напротив, говорили прямо и открыто о проклятии, о каре Божьей за гордыню и дерзость. Бояре молчали, хмурились, испуганно переглядывались, боясь даже обсуждать случившееся вслух, страшась, что их постигнет та же участь,