земле, целовали мокрую, талую грязь, по которой ступали мои босые, окровавленные от долгого стояния на камнях ноги. Они тянули руки, пытаясь коснуться хотя бы края моей простой холщовой рубахи, но не смели дотронуться, боясь осквернить святыню своим прикосновением.

И я не скупился на благословения. Останавливался через каждые несколько шагов, поднимал правую руку высоко над головой, чтобы видели все, и складывал пальцы в двуперстие, — большой палец прижат к безымянному и мизинцу, а указательный и слегка согнутый средний вытянуты вверх. Крестил их широко, размашисто, охватывая одним движением сотни людей, не делая различий между богатыми и бедными, знатными и простолюдинами.

— Благословение вам и роду вашему, — говорил я каждый раз, и голос мой, усиленный тишиной благоговения, звучал так, что слышали все вокруг, в радиусе доброй сотни шагов. — Да хранит вас Господь, да оградит от зла всякого, да ниспошлет милость свою.

Крестил стариков с трясущимися руками и слезящимися от ветра и старости глазами. Крестил женщин, что прижимали к груди спелёнутых младенцев, кормя их прямо здесь, в толпе, потому что голод не знает стыда. Крестил чумазых детей, что смотрели на меня огромными, испуганными и восторженными глазами, не понимая, что происходит, но инстинктивно чувствуя важность момента. Крестил мужчин, здоровых и увечных, молодых и старых, — всех без разбора, всех одинаково, ибо перед лицом Господа все равны в своей грешности и слабости.

Толпа всё не заканчивалась, не редела. Наоборот, казалось, что с каждым моим шагом она становилась лишь гуще и плотнее, пополняясь людьми, сбегавшимися из окрестных деревень.

Процессия двигалась мучительно медленно, со скоростью черепахи. Я делал несколько сотен шагов, останавливался, благословлял, снова двигался дальше. За спиной я слышал тяжёлый топот и шуршание дорогих одежд — бояре и высший клир следовали за мной неотступно, не отставая ни на шаг, боясь потерять меня из виду, словно я был их единственным спасением. Они шли молча, позабыв о своих вечных распрях и интригах.

Множество церковных иерархов, надменные бояре — вся Церковь, все великие роды, все могущественные кланы, что ещё месяц назад рвались к власти, не гнушаясь ничем, — сейчас покорно шли за семилетним мальчиком по грязи и слякоти, как послушные овцы за пастухом. Шли и не роптали, не возмущались, не задавали вопросов. Потому что видели то же, что и простой народ. Они видели чудо. Они видели знамение. Они видели проявление силы, которую нельзя было объяснить или понять, но и отрицать было невозможно.

Дорога из лавры в Москву заняла у меня два долгих, бесконечных дня — от рассвета до заката, и снова от угасающих лучей до первых бледных проблесков на востоке. Я шёл почти без остановок, лишь размахивал рукой направо и налево, снова и снова очерчивая в холодном весеннем воздухе спасительный крест, не давая себе ни минуты передышки. Ночью, когда большая часть людей оставалась спать прямо на дороге, укладываясь в грязь и завернувшись в свои скудные плащи и армяки, я прибавлял темпа, шагая быстрее сквозь этот огромный, уснувший лагерь.

Блестящая свита из бояр и высшего клира, отсеялась ещё на полпути к Москве. Они не выдержали непосильного темпа, который я задал, и даже самые выносливые из них сдались, когда первый день пути подошёл к своему мучительному концу. С того момента я шёл практически один, окружённый лишь безликой, колышущейся толпой простого люда. И кто бы ни повстречался мне на этом пути, каждый застывал на месте, будто поражённый громом. В их глазах на долю секунды вспыхивало недоверие, сменяясь благоговейным ужасом и ликующим узнаванием, и они тотчас падали ниц, прямо в весеннюю грязь, не смея поднять головы, пока я не пройду.

За всё это время, на протяжении всего обратного пути, я не позволил себе ни крошки хлеба, ни единого мгновения полноценного отдыха. Только ледяная вода. Несколько торопливых, обжигающих горло глотков раз в пару часов — вот и всё, чем я поддерживал в себе жизнь. Но даже эту малость моё измученное тело принимало с величайшим трудом. Каждый глоток отзывался в пустом желудке тупой, сводящей судорогой болью, и вода, казалось, превращалась внутри в раскалённый свинец. Прозябший, истерзанный усталостью организм отторгал даже эту скудную поддержку, борясь с моим разумом, умоляя о пощаде, которой я не мог и не собирался ему давать.

В самой Москве, на её улицах и площадях, меня ждала та же картина: всюду были коленопреклонённые люди. У каждого дома, на каждом перекрёстке. Они выстраивались живым коридором по обе стороны моего пути, создавая бесконечную вереницу согнутых спин и опущенных к земле голов. И я благословлял их всех, не останавливаясь, не прекращая движения — шёл и крестил, шёл и крестил, поднимая правую руку снова и снова, пока она не превратилась в сплошной сгусток боли.

Благословлял десятки, сотни, тысячи людей — столько, что рука давно онемела и затекла, а плечо нестерпимо ныло от постоянного напряжения, но я не обращал внимания на боль, на усталость. Я контролировал своё тело так же жёстко, как контролировал его во время молитвы — отключал дискомфорт, перенаправлял энергию, заставлял мышцы работать на пределе, без отдыха, без перерывов. Теперь я мог выдерживать нагрузку, которая убила бы обычного ребёнка и сломала бы любого взрослого. Но у всего есть своя цена, и мне мою ещё предстояло заплатить.

Люди шли рядом, за мной, впереди меня, окружая со всех сторон плотным, живым кольцом. Кто-то нёс древние, потемневшие иконы, поднимая их высоко над головами. Кто-то заунывно пел молитвы, и их голоса сливались в единый, гудящий, как набатный колокол, хор. Дети бежали рядом, цепляясь за подолы матерей. Старики ковыляли на палках, тяжело дыша, но не отставая. Женщины тихо плакали, утирая слёзы краями платков.

— Да хранит вас Господь.

— Благословение вам и роду вашему.

— Да оградит от зла всякого.

— Да ниспошлет милость свою.

Слова повторялись, но люди внимали каждому, ловили их жадно, как спасительную воду в пустыне. Они верили, что моё благословение действительно защитит их, принесёт милость Божью. И я чувствовал, как эта вера преображает их. Лица, ещё минуту назад серые и безнадёжные, светлели. Глаза загорались, спины распрямлялись. Не от моих слов — слова были простыми. От самого факта моего присутствия. Государь, избранник Божий, вымоливший для них спасение, стоит прямо перед ними, смотрит на них, благословляет их. Эта близость давала им силы, вливала надежду, заставляла поверить, что не всё потеряно.

Дорога до Постельничих хором, где были государевы покои,