Вячеслав, между тем, позвонил на работу, сообщил, что мы оба берём больничный, а потом обернулся ко мне с таким видом, будто сейчас вручит мне орден.

— Катенька, если хочешь, можешь остаться у меня. В соседней комнате…

Лукавое, слишком радостное выражение лица Славика всё время сбивало меня с толку. Похоже, кое-кто просто пользуется ситуацией в свою пользу.

Но я действительно беспокоилась о нем. И, если честно, не смогла бы уйти, даже если бы он попросил. Поэтому заставила его лечь в кровать, укрыла одеялом, а сама побежала на кухню — готовить обед. А заодно ужин. Чтобы уж наверняка.

Оказалось, что в холодильнике почти пусто.

Я быстро сбегала в магазинчик неподалёку, накупила всего и побольше — мясо, овощи, хлеб, молоко. Вернулась и принялась за дело.

На кухне кипятилось, шкворчало, пахло жареным луком и свежим укропом. Я дожаривала последнюю партию котлет, когда Вячеслав спустился вниз с недовольным видом.

— Где ты пропала? — хмуро спросил он. — Мне нужна сиделка, а её нет!

Я повернулась к нему и с притворным упрёком произнесла:

— Сиделка как раз-таки делает свою работу: заботится о том, чтобы у больного была еда. И желательно не на один раз.

Вячеслав вдохнул аромат, по-детски облизнулся и довольно кивнул.

— Какая вкуснятина… Ты меня, Катенька, разбалуешь. Что я потом буду делать? Я уже не смогу есть пиццу или какие-нибудь там бутерброды. Придётся тебя нанимать. Только чтоб готовила мне каждый день!

Я фыркнула, делая вид, что не придаю значения его словам.

Но внутри всё дрогнуло. В его шутке чувствовалось нечто настоящее — его желание. Желание, чтобы я осталась рядом.

И мне вдруг стало тяжело.

Сомнения начали точить изнутри, словно червь.

Пока я улыбалась и раскладывала котлеты по тарелкам, сердце тихо ныло, не зная, чего хочет больше — убежать или остаться.

Мы пообедали прямо на кухне. Безо всяких церемоний. Вячеслав ел левой рукой, неловко, медленно, но с тем же упрямым достоинством, с каким обычно решает любые дела. Правую он положил на столешницу и старался ею не двигать.

Я смотрела на него с острым чувством жалости — нет, даже не жалости, а какой-то щемящей нежности. Очень тяжело, когда дорогому для тебя человеку больно.

И вот когда я это поняла, до самой глубины — мне стало страшно. Потому что он действительно дорог. И, наверное, уже очень давно. С тех самых пор, как пожалел плачущую незнакомку в саду…

Я просто бежала от этого, как могла. Бежала от ощущения, что он удивительный. Сперва убеждала себя, что просто плохо его знаю, что всё это — лишь первое обманчивое впечатление, и его дружелюбие, надёжность, открытость не могут быть постоянными. На первое впечатление ведь все работают, стараются быть лучшими версиями себя. А потом красивая маска спадает — и оказывается, что человек совсем другой — обычный, раздражительный, уставший, равнодушный.

Но со Славиком этого не случилось. Прошло много времени, а он будто не менялся вовсе. Всё тот же — уверенный, чуть насмешливый, азартный. Смешливость у него особая, живая, теплая, с добрым подтекстом. Иногда он даже шутит так, что невозможно понять — дразнит он тебя или просто хочет рассмешить. А ещё в нём есть мягкость. Та, которую редко встретишь у мужчин.

С ним я чувствую себя живой, лёгкой, почти молодой… Почти.

Но стоит только бросить взгляд в зеркало — и всё, очарование рушится.

Эх!..

Да, я снова спотыкаюсь об эту мысль: мне гораздо больше лет, чем хотелось бы. Иногда я чувствую себя бабкой! Ах, если бы можно было исцелиться от этого глупого комплекса!

Если бы мне действительно стало всё равно — я, наверное, смогла бы решиться на этот шаг…

* * *

До вечера я переделала в доме Вячеслава всю работу.

Постирала, развесила вещи — оказывается, он стирал не чаще раза в неделю. А я так не могу. Не люблю, когда бельё скапливается. Стираю чаще, чтобы всё было чисто, чтобы в доме пахло свежестью.

Потом стерла пыль с подоконников и с поверхностей, прошлась с пылесосом. Вячеслав был хмур, ходил за мной по пятам и ругал за то, что я занимаюсь, как он выразился, «всякой ерундой».

— … а не мной, — добавил он, сложив руки на груди.

— Это всё для тебя, — отмахнулась я. — Зачем тебе дышать пылью?

Он улыбнулся — хитро, с подтекстом.

— Примеряешь на себя роль моей жены? Тогда ладно. Примеряй. Мне это нравится. Я даже понаблюдаю за этим.

И уселся прямо на диван посреди холла, облокотившись на подушку.

Сидел, наблюдал.

Я чувствовала его взгляд спиной — такой пристальный, почти осязаемый. Всякий раз, когда оборачивалась, он лишь сильнее усмехался.

— Прекрати уже! — не выдержала я и рассмеялась. — Мне неловко, ты постоянно на меня смотришь!!!

— Я любуюсь, — пробормотал молодой человек мечтательно.

— Любоваться тут нечем, — возразила я. — Посмотри: толстовка в пыли, бриджи рваные, на голове гнездо. Нет во мне ничего привлекательного…

— Да ты просто в зеркало не смотрелась! — парировал Вячеслав. — Ты божественно прекрасна. Богиня уюта и порядка. Именно такая, каким и должно быть настоящее божество…

Я фыркнула.

— Да ты мастер льстить, уважаемый директор. Но давай не будем…

Последнюю фразу я произнесла уже серьёзно.

Вячеслав тоже сразу посерьёзнел. Смотрел на меня несколько мгновений — не отрывая взгляда.

— Какая же ты упрямая, Катенька, — тихо выдохнул он. — Я понимаю, у тебя тысяча причин не верить другим людям. Но знаешь, я и не такие преграды брал. И не такие подъёмы мне покорялись!

— Ты мне угрожаешь? — с лёгкой насмешкой бросила я.

— Ничуть, — ответил он спокойно. — Я просто говорю, что помогу тебе. Как только узнаешь меня по-настоящему, ты больше не захочешь жить без меня. Тебе станет всё равно, что подумает весь мир.

— Знаешь… — мой голос дрогнул. — Я бы, может, и плюнула бы на то, что думает весь мир. Но боюсь, что однажды мне придётся плевать и на то, что скажешь ты.

Мы замерли на несколько мгновений: я ожидая реакции на свои слова, а Вячеслав — переваривая услышанное.

Вдруг он вскочил — так резко, что я испугалась за его рану. Подбежал ко мне, схватил за плечи, будто вовсе не чувствовал боли, и, тяжело дыша, произнёс:

— Катенька, ты мне не веришь? Ты не