там реальность была совсем иной, нежели я её себе представляла. А здесь… здесь у меня, кроме себя, никого не было… Ну, если не считать, конечно, Сани. Но даже её преданность, я знаю, продиктована долгом, клятвой, данной своей госпоже. Это не та безусловная поддержка, на которую можно рассчитывать в минуты отчаяния.

Что же касается Олберта, Кариба и Витара… Я не знаю, честно. Их присутствие вызывает во мне бурю противоречивых чувств. Возможно, это отголоски того предательства, которое я пережила, когда некогда любимый человек, которому я доверяла безгранично, разрушил мои представления о мире и справедливости.

Теперь я не могу позволить себе открыться им полностью, будто во мне стоит какой-то блок. Да, они добровольно стали частью моего рода, дали клятву верности. Но глубоко внутри меня сидит червь сомнения, убеждение, что все мужчины – существа ненадёжные, склонные к слабости и предательству.

Ох, и трудно же мне будет в дальнейшем, если я не смогу преодолеть эти укоренившиеся предубеждения, если не научусь доверять вновь, то моя жизнь здесь, в этом новом обличье, будет полна одиночества и разочарований.

Хочу я того или нет, но придётся найти в себе силы, чтобы разрушить стены, которые я сама воздвигла вокруг своего сердца. Иначе вся моя новая жизнь вновь окажется бесполезной. Теперь я понимаю – мне дали шанс прожить жизнь заново. Мне дали возможность исправить допущенные прежде ошибки. Пусть так своеобразно, пусть так странно и, казалось бы, нелепо.

Одно я понимаю точно – чтобы прожить новую жизнь пусть и без любви, но по крайней мере спокойно, мне нужно научиться видеть окружающих такими, какие они есть, а не теми, кем я их представляю, основываясь на прошлом опыте. Только тогда я смогу по-настоящему обрести силу, ту, о которой мечтала, и построить будущее, где я не буду чувствовать себя никому ненужной…

Вечерние сумерки уже давно уступили место ночной темноте, а я никак не могла заставить себя встать с бревна и войти в дом. Мне казалось, что стоит только это сделать, как я тут же дам волю слезам.

Это было странное, непривычное для меня состояние. Даже в двенадцать лет, когда хоронила дедушку, я чувствовала не столько детскую скорбь, сколько взрослую, осознанную боль утраты. Он был тем единственным, кто видел во мне не просто ребёнка, а формирующуюся личность, кто верил в мои силы и поддерживал мои мечты. Его смерть стала для меня настоящим ударом, затмившим даже горе от потери матери, которая, хоть и была моей матерью, никогда не понимала меня так глубоко.

Когда же жизнь преподнесла ещё один, казалось бы, невосполнимый удар – предательство мужа, – я ощутила себя опустошённой. Не было гнева, не было ярости, только эта глухая, всепоглощающая печаль, которая грозила вырваться наружу при малейшем толчке. Я боялась этой слабости, боялась дать волю слезам, потому что знала – они могут захлестнуть меня с головой, унести в пучину отчаяния, из которой, возможно, уже не будет возврата.

Шорох за спиной, а вслед за ним и тяжёлый вздох, полный укоризны, заставил меня обернуться.

– Не спится, миледи? – чуть слышно спросил Олберт, усаживаясь рядом.

Я кивнула, не в силах отвести взгляд от мерцающих звёзд. Они казались такими далёкими, такими безразличными к моим внутренним метаниям. Быть или не быть… точнее, брать или не брать с собой детей? Вот в чём вопрос.

– Неспокойно мне, Олберт, – прошептала я, чувствуя, как голос дрожит. – Будто совершаю непоправимое. Словно стою на краю пропасти, и каждый мой шаг ведёт к падению.

Он помолчал, скользя взглядом по моему лицу и словно пытаясь уловить хоть какую-то ниточку, за которую можно было бы ухватиться.

– Вы о детях, – догадался он и опустил голову.

Кажется, я даже уловила прозвучавшее в его голосе понимание, которое, как ни странно, не принесло облегчения.

– Угу, – ответила я, забыв о всякой аристократической сдержанности. – Я не представляю, что делать. Оставить их здесь – значит обречь на верную гибель. Но и брать с собой рискованно… Они ведь никому не нужны, Олберт. Даже те, кто мог бы о них позаботиться, отмахнулись, как от назойливых мух.

Провела рукой по лбу, чувствуя, как на нём выступает холодный пот. Мысли метались в голове, как загнанные птицы, не находя выхода. Каждое решение казалось одинаково ужасным.

— А может, лучше спросить их самих? Вдруг они сами захотят перемен, даже если эти перемены будут пугающими?

— Вы думаете, это будет правильным? Они же еще дети…

— Они давно не дети, Ваша Сиятельство, — удрученно покачал головой Олберт. — Они видели и пережили больше, чем многие взрослые. Их души закалились в испытаниях. Вы правильно сказали – они сироты. Без кровного родства и магической привязки. Без рода, без семьи.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в теле. Решение еще не было принято окончательно, но в воздухе уже витала какая-то новая, неожиданная определенность. Тяжесть не исчезла полностью, но она стала более управляемой. Действительно, почему эта простая мысль не пришла мне в голову раньше? Ведь это так просто.

Ночная прохлада, еще недавно казавшаяся гнетущей, теперь ласкала кожу, принося с собой не только свежесть, но и новую решимость. Звезды, что еще недавно казались безразличными наблюдателями моих терзаний, теперь мерцали как маяки, освещая путь вперед. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как уходит напряжение, сменившись легкой, но уверенной силой.

«Дать им выбор…» – эта простая мысль, подброшенная Олбертом, казалась откровением. Как я могла так долго не видеть очевидного? Как могла позволить страху и сомнениям затмить здравый смысл? Дети, пережившие столько, заслуживали права голоса в собственной судьбе. Они были не просто подопечными, не просто сиротами, нуждающимися в опеке. Они были личностями, чьи души закалились в горниле испытаний, и чьи сердца, возможно, жаждали перемен так же сильно, как и мое.

— Вы предлагаете мне не только взять за них ответственность, но и принять в род? – удивленно спросила я сидящего рядом мужчину.

— Конечно, — усмехнулся Олберт. — Разве вы не чувствуете их резерв?

Я отрицательно покачала головой, прикусив кончик языка. Вот же блин! Опять попала впросак!

— Странно. Я думал, что в приюте Милосердия учат магии.

«Может и учат, только в воспоминаниях Велерии ни о чем такого нет и в помине», — едва не проговорилась я вслух, но сумела себя сдержать. Признаваться в том, что случайно попала в тело графини де Сантар, я пока не