еще понимала: коли б любил по-настоящему, так изуверски не сказал бы. Молод еще понимать, что к чему, жизнь не била. Вот Рой — тот понимает.

Кэт знала, что такова судьба любой женщины на войне, ежели та попадется врагу. Она не пережила ничего необычного, более того, чтоб пережить подобное, не надобно и войны. И то, что она не какая-нибудь фермерша, а дочь Мор Маклина, ничего не меняло. А всё равно никак не укладывалось в голове. Если ты не видишь, Маклин, оно не значит, что этого нет — говорил муж. Сорча считала, что Кэт слишком убивается, что женская доля такова, и Христос даст ей сил пережить — раз Аргайл столь милосерден, то надо этим и пользоваться, и жить дальше, как ничего не было, и забыть.

Забыть? Разве это можно забыть? Кэт завидовала умеющим забывать, и первый раз ее не спасала вера — она грешила неверием. Господь ведь не возвращает чистоту тела в этой жизни, он возвращает чистоту духа, если ты достойна того, после Страшного суда.

А еще подлая мысль приходила в ее больную голову раз за разом, и Кэт начинала истерически рыдать всякий раз над этим соображением. Нет ничего необычного в насилии над женщиной вражеского клана. И каждый второй, если не первый, из тех, кто окружает ее здесь, в Инверери, неоднократно ходил с Аргайлом в набег. То есть, каждый второй, если не первый… Комок в горле… И миляга-красавчик Арчи? И… сам Аргайл? Кэт понимала, что не хочет знать правду. Этой правды от Роя — а она почти не сомневалась в том, что услышит — она бы не перенесла. Именно теперь, после случившегося, не перенесла бы мысли, что и он может пытать беззащитного человека, женщину, подобным образом. И она начинала бояться всех мужчин, и даже Роя, да, даже Роя.

Она не солгала, сказав, что любит. Это не было жестом благодарности за немыслимое его великодушие — великодушие, не имевшее для Кэт объяснений, кроме того, что Аргайл не хочет позора для себя, если обо всём станет известно. Он и убрал всех, кто мог знать об этом на Кинтайре, именно потому — из нежелания позора. Кэт не ожидала от него ответного признания, да и похоже, что ее слова он принял только как восклицание облегчения — и только. Потому так и ответил. Почти любая женщина, избавленная от позорной пытки и неминуемой гибели, скажет то же самое своему избавителю, если только она не каменная от природы. Вот и он так — кивнул и пошел дальше, решать дела клана и всё то, что она устроила своим легкомыслием. Но в самой Кэт оно ощущалось истинным: да, любила. Такого, какой есть, оборотень он или нет — без разницы. И поэтому именно не хотела больше спрашивать ни о чем — чтобы не пришлось сразу же ненавидеть.

После возвращения в Инверери Кэт первым делом пошла на псарню, где села на пол и обняла Тролля.

Кэт начинала понимать, почему Аргайл любит собак и совсем не любит людей.

Глава 51

Она молчала день, и молчала другой, после того, как муж вернул ее в Инверери. Если заговаривал — отвечала, но почти постоянно молчала сама. Как если бы вернул в Инверери не ее, а восковую куклу, сотворенную фейри — а настоящая женщина навек осталась, как под холмом, где-то в прошлом. «Да, милорд, нет, милорд, благодарю, милорд, извольте, милорд» — и ни слова кроме. Неделю после пленения тот самый милорд не заходил к ней в спальню — и Кэт казалось, что брезгует ею, как брезгует собою теперь и она сама, пока однажды не пришел. И вот тут она испытала настоящую панику, глядя, как он раздевается, расстегивает поясной ремень, скидывает плед, и поняла, что к горлу подкатывает знакомая тошнота. Потому что вместо мужа она видела совершенно других людей и другую сцену — внутренним взором. Эдип выколол себе глаза? О, она его понимала… Если бы это помогало выколоть и воспоминание!

А муж тем временем уже расшнуровал и сорочку, как ни в чем не бывало, сел на постели и так же ровно, как было у него в обычае, сказал:

— Ты перестала называть меня по имени. Что не так?

Что не так… Всё не так, что он спрашивает! И всё уже не может стать, как было, никогда.

— Вы, милорд… Ты в своем праве, конечно… Но я не могу, Рой. Прости.

— Слушай сюда, Маклин. То, что мерзавец извратил, исцелить может только мужчина.

— Разве мерзавец — не мужчина?

— Мерзавец не мужчина, Маклин.

— Я не могу.

— Могу приказать, но не хочу. Подойди ко мне, я тебя не трону. Ложись.

Камин угасал, холодало в спальне. Подошла, села на край постели за полог, чувствуя себя, как и все эти дни, грязной, оскверненной, чужой всему своему непорочному прошлому. Видно, слишком кичилась она, думая о своей добродетели, ежели Господь послал ей такое… Кровать сзади просела: муж перекатился ближе, лапы его сгребли Кэтрин, утянули под меховое покрывало. Рыдала ему в плечо, как ребенок — от ужаса случившегося, от того, что безжалостно всё так и непоправимо, уснула в слезах. А он и впрямь не тронул, но не выпустил из объятий.

Срок прошел, недомогания не пришли.

Она понесла.

Когда поняла, в чем дело, и Сорча подтвердила ей догадку — Кэт второй раз пожалела, что не покончила с собой на Кинтайре. Один раз не получилось, второй раз муж не велел. И что же, как добрая христианка, она обязана и выносить дитя насилия, дитя позора⁈ Невыносимо, бесчестно, бессовестно, несправедливо. А муж молчал. И Кэт не знала, что скрывается в его молчании, какая казнь, какая мука. И говорить надо было самой.

— Рой, нужно что-то делать…

Посмотрел, как не понял. А отвечал так, что звучало оно чудовищно, и не поняла уже она.

— Делать? Ну, делай всё, что бабы на сносях делают обычно. Приданое младенцу вон шей, ты ж умелица, я видел.

— Рой, но это… — она не могла выговорить, глядя ему в глаза. — А если… Но как я могу шить приданое неизвестно кому⁈ Если я не знаю, чьего ребенка ношу? Я не смогу лгать, Рой, я не смогу растить и кормить его. Я могу, — сказала она, холодея от неизбежности этого ужаса, — я могу отправиться обратно, в