хуже иных мальчишек. Это Кэт, которая замуж за оборотня шла без единой слезинки, хотя и боялась до смерти, та самая Кэт — и смотрит на нее теперь пустыми глазами, потухшая, словно мертвая уже. Нет нужды спрашивать, что с ней сделали. Сорча и сама мигом постарела лицом на десять лет:

— Ничего не говорите ему.

— Сорча, он мой муж!

— Ох, детка. Он — Аргайл. Он не помилует…

Тут мигом возвратился Арчи:

— Пойдем, леди Кэт, отец требует тебя вниз, говорит, ты должна своими глазами видеть… Не пойдешь? А, не можешь идти. Ну, это дело поправимое.

Без слов подхватил на руки и снес вниз, не заметив, как болезненно сжалась она от его дружеского прикосновения.

Глава 49

Внизу, на дворе, в тишине новых сумерек — Кэт пролежала сутки в беспамятстве — стояли двое: Аргайл, которого видела со спины, и бывший жених. Тела убитых Макдональдов, пришедших с Даннивегом, сложили в углу двора под пледами. И еще полдюжины незнакомцев — их явно не было на бирлине — в цветах Даннивега мирно и мрачно нахохлились подле тех тел, также наблюдая за боем.

Отрешенно смотрела Кэт, как Аргайл сходится с Даннивегом. С первых минут стало понятно, что Аргайл как боец много сильней, и Йан не выстоит — но жалости к нему не было у Кэт. Всё, что можно — помолиться за душу его, христианам ведь врагов своих прощать надлежит, и ненавидящих благословлять, и преследующих… Но почему-то не прощалось, не благословлялось никак. Ее взяли как вещь, использовали, как вещь, сломали, как вещь — в угоду мужским спорам за власть. Почему она должна прощать человека, который уничтожил ее жизнь, но оставил живой? Разве с его стороны это было милосердно? Разве она не заслуживала лучшего — быть убитой — хотя бы как родственница, как бывшая нареченная? Стояла вся бледная от гнева, глядя на сходящихся бойцов, еле дыша. Арчи заметил, не понял и подбодрил вполголоса:

— Не бойся, леди Кэт. Отец его разделает в три удара, как куренка. Он трус, он взял баклер, дурак, думая защититься… А у Аргайла левая рука чуть ли не жестче правой!

Аргайл вышел с клеймором и дирком, а Даннивег, и впрямь — с баклером и клеймором. Первый раз видела Кэтрин мужа в бою и не хотела бы увидеть снова — потому только, что, хотя он не грянулся оземь, явно наблюдала она ту самую ипостась оборотня, составившую ему жуткую славу, которую давным-давно, в прежней жизни, так боялась увидеть.

Человек испытывает страх, хищный зверь в погоне за добычей лишен ее. Человек испытывает сомнение, сожаление, тревогу, зверь в погоне — никогда. Волк с оскалом идет на вепря, не ведая своей смертности. Так было и тут. Аргайл быстро, просто, без изысканности шел на Даннивега, не собираясь убить — именно что убивая. На лице его застыла одна из худших холодных гримас, в светлых глазах бился как бы не зеленоватый огонек…

Все случилось слишком быстро и буднично, чтобы Кэт смогла ощутить себя отомщенной. Не три мечевых удара, как сказал Арчи, но едва ли там было девять. Клинок Аргайла вошел в грудину противника, как в масло, достал до легких. Йан Даннивег попытался ухватиться за пронзивший его меч, отбросив теперь бесполезный баклер, и с выражением глубокого презрения выблевал из себя:

— Твоя жена, Аргайл…

Кэт похолодела. Договорить у него не вышло — Аргайл повернул клинок, кровь пошла горлом и хлынула изо рта. Даннивег захлебнулся собой.

— Моя жена — это моя жена, — сказал Бурый волк уже мертвому. — Эй, там. Приберите падаль. Замешкаетесь — скормлю его собакам.

Трое мрачных парней в пледах Даннивега, из тех самых незнакомцев, коих не было на бирлине Даннивега, метнулись за остывающим трупом, и тогда Аргайл повернулся и впервые посмотрел прямо, пристально в глаза Кэт:

— Здорова ли, жена? Поедем домой.

Пять слов. Только пять слов приберег он для нее, и ни одно не говорит, как ей поступить дальше.

Сновали по палубе бойцы, галеру готовили к отплытию, на мачте у нее развивался хорошо памятный всем на Западе вепрь Аргайла. А Кэт все еще стояла на проклятом берегу Кинтайра, понимая, что ей обратной дороги нет, и придется остаться здесь. Мертвой.

Можно было не сказать. И она не сказала. Но не всё на миру решается словами, слова красиво только говорить и еще писать, а жизнь — она состоит из дел. Кэт не могла сказать, но должна была сделать. Шуршали мелкие камушки под сапогами Бурого волка, когда подошел он к ней, неподвижной, и вгляделся в лицо:

— Что с тобой?

— Дай мне твой нож… пожалуйста.

— Зачем? Дирк — не игрушка для женских рук.

Потом понял.

— Даже не думай, Маклин. Видеть тебя — теперь, умирающей от собственной руки и моего клинка — разве затем я проделал столь долгий путь, принял столько трудов?

— Ты возьмешь меня обратно живой? Обесчещенной?

Ну вот, ей хватило мужества назвать слово, признать совершившееся вслух. Теперь обратной дороги нет. Нет ей дороги домой, к нему. Муж молчал, глядя на нее тяжело и светло, как ей казалось — решая, какая казнь подходит столь тяжкому преступлению. Жена великого графа Аргайла должна быть белее лилий, вне подозрений. Чужое семя не должно марать ей подол.

— Ничего не было, Маклин. Те, кто думали иначе или что-то знали, давно мертвы.

— Но если я понесла, Рой, что тогда?

— Тогда это мой ребенок.

— Рой, я люблю тебя…

— Знаю, Маклин.

Галера отвалила от острова, Аргайл глянул напоследок на берег и сплюнул за борт.

— Ты правда отдал бы его тело собакам, Рой? Не по-христиански…

— Нет, конечно. И не в христианстве дело. Мои собачки дерьма жрать не станут, а он протухнет, пока довезешь.

— Рой, Мораг…

— Ее больше нет. Я был неправ.

Шли с попутным ветром и мощью в руках Кемпбеллов на веслах, не шли — летели. И все это время Кэт молчала и молча куталась в плед, словно ей все время было холодно, вздрагивала от любых прикосновений, даже и от прикосновений Сорчи. А от берега добирались домой уже верхами, Рой, невзирая на все ее вздрагивания, усадил на коня перед собой. Тут она и спросила о том, что не давало покоя ей, когда поняла, что ее-то спасли:

— Рой,