Он кивает, веря мне безоговорочно. А я снова обнимаю его и смотрю в черное окно.

Там живет город, в котором мне нужно быть сильной. Здесь живет мальчик, ради которого я готова на все.

Дверь тихо открывается.

В серый прямоугольник коридорного света вплывает медсестра в белом халате, с почти развалившейся дулькой и добрыми глазами.

Это она мне звонила, она всегда так делает, когда дежурит ночью.

— Ну что, ночные нарушители режима, — шепчет она ласково. — Обнимашки закончены.

Ирина Витальевна – единственное и по-настоящему теплое пятно в этой холодной больничной ночи. Когда ее дежурство, мир становится чуть терпимее. Она разрешает мне побыть с Мишей дольше, делает вид, что не замечает рюкзака под кроватью и моих слишком поздних визитов.

Я чмокаю брата в макушку.

— Спи, Мишутка. Я рядом.

— Не уходи далеко, — просит он сонно.

— Не уйду.

Я выхожу вслед за Ириной Витальевной в коридор. Дверь палаты снова закрывается, отрезая нас от маленького островка света.

Серость возвращается мгновенно. Где-то далеко кашляет старый пациент, за окном чернеет ночь.

— Ирина Витальевна, никаких новостей нет? — спрашиваю я, заранее боясь ответа.

Она останавливается, затем тяжело вздыхает и качает головой.

Этого для меня достаточно.

Я прислоняюсь к стене, холод пробирается под куртку.

Время истекает, я чувствую это кожей.

Деньги на операцию я почти собрала работой, о которой никому не расскажешь. Я складывала их, как кирпичики, строила из них надежду.

А надежда все равно трещит по швам, потому что донора так и нет.

Я закрываю глаза на секунду, голова тяжелая, как после бессонной недели.

Я сама подошла на донорство, как сестра. Думала: вот оно, логичное и правильное решение. А потом врач посмотрел на меня внимательно и честно сказал, что риск большой. Что мое сердце может не выдержать наркоза, что иногда любовь – это не только смелость, но и умение остановиться.

Я тогда вышла из его кабинета и впервые по-настоящему расплакалась в больничном туалете, где все так же пахло хлоркой.

Черная полоса какая-то.

Мне не на кого переложить эту тяжесть, не с кем разделить страх. Я сама за себя, но сейчас одной быть особенно трудно.

— Держитесь, Машенька, — шепчет медсестра и касается моего локтя.

Я киваю. Конечно, держусь.

Но какими бы умными ни были мои схемы, в этой истории все решают не деньги. А чудо, которое никак не происходит.

Я отталкиваюсь от стены.

— Спасибо вам, — говорю Ирине Витальевне и иду обратно к палате, к своему единственному смыслу.

Мишутка быстро засыпает в моих объятиях, а я не могу, сна нет ни в одном глазу. За окнами еще темно, только небо над крышами начинает бледнеть.

Я выхожу из палаты тихо, оставив Мишу досыпать. Он снова поверил мне, что все будет хорошо, что я справлюсь.

Я должна была справиться.

В коридорах медсестры переговариваются шепотом. Где-то катят тележку с анализами. Жизнь просыпается медленно и неохотно.

Я спускаюсь по лестнице, ступени стерты тысячами шагов, перила холодные. На улице все так же темно.

Лицо обдает холодом, я застегиваю куртку под самый подбородок и иду вдоль старой больничной стены к калитке.

Я пересекаю двор, топаю мимо парковки больницы, где сонно дремлют машины. Черные силуэты, редкие блики на стеклах, мигающая лампа у шлагбаума.

Город спит.

Я почти прохожу парковку, когда все происходит мгновенно.

Я ощущаю резкий рывок. Меня хватают сзади. Чужая и огромная рука моментально зажимает мой рот так крепко, что звук застревает в горле.

— Тихо, — слышу я над самым ухом незнакомый голос.

Я пытаюсь вырваться, но сильные пальцы впиваются в плечо, сумка падает на асфальт, ноги подкашиваются.

Меня запихивают в черный тонированный минивэн без номеров. Эту деталь я отмечаю сразу. Дверь хлопает, и машина сразу трогается с места.

Кажется, моя черная полоса только что стала по-настоящему черной.

ГЛАВА 6.

ГЛАВА 6.

Сергей

Я просыпаюсь за минуту до будильника.

Привычка, въевшаяся под кожу. Тело само знает, когда пора вставать. Комната темная, за окном только начинает сереть, город только-только просыпается.

Встаю сразу и без лишних мыслей.

В моей квартире идеальная тишина и чистота. Здесь ничего не валяется просто так. Каждая вещь лежит на своем месте, как и должно быть. Я не люблю хаос, до скрипа в зубах уважаю порядок. Поэтому увидеть меня с шваброй в руках – привычное дело, жизнь научила многому.

Завтрак? Не, не слышал. Есть что-то жидкое и горячее, что называется «кофе» и что превращает меня в человекоподобного боевого робота. Тарелки не нужны, ложки тоже. Я тренирую терпение, а не желудок.

Кофе варится быстро. Черный, крепкий и без сахара. Пьешь, и понимаешь: мир терпим. Вырубили свет – терпим. Соседи орут – терпим. Дома мышь завелась – терпим. Все можно пережить с кофе.

Пока он немного остывает в кружке, я проверяю телефон. Сообщений нет. Значит, ночная слежка прошла спокойно. Объект живет в коммуналке на окраине города, стандартное гнездо для тех, кто не хочет светиться и в котором не задают лишних вопросов. Последний отчет – вернулась домой и здание не покидала.

Надеваю спортивки, выхожу из дома. На улице прохладно. Я бегу привычным маршрутом, слушая собственное дыхание. Тело работает четко, мышцы помнят нагрузку. Голова – чистая.

Когда возвращаюсь домой, упор лежа – как чистить зубы по утрам. Даю своему телу разогнать кровь, да размять мышцы.

Потом принимаю душ, холодная вода бьет по коже, смывает остатки сна. Снова кофе и снова телефон.

Активности по ней нет. Я листаю отчет, не задерживаясь на деталях. Данные не утекли, шумихи нет, как и внешних контактов.

И все же что-то царапает меня в груди, внутреннее чутье не дремлет.

«Все слишком идеально, Серега» - шепчет нутро.

И такие сигналы я привык слушать.

Мария Токарева не похожа на человека, который просто сидит и ждет. Она умнее и осторожнее. Такие либо затаиваются глубоко и надолго, либо двигаются ночью, когда кажется, что никто их не видит.

Я делаю пометку в телефоне: проверить это позже.

Работа не терпит суеты, любая ошибка начинается со спешки.

Сегодня пол дня в моем распоряжении, вечером я лично приму наблюдение. Встречаюсь с братом и племяшкой в кафе, возле детского садика.

— Селёза, мы туть! — кричит моя пятилетняя племяшка, едва я переступаю порог кафе.

Веселые светлые кудряшки скачут вместе с ней, брат поворачивается ко мне,