кадр из камеры у кафе. Четкий профиль, очерченная челюсть, проницательный взгляд, еле заметный шрам у брови.

Я прогнала эту фотку через свою систему. Первые совпадения были мусором, старые соц.сети тезок, я отбрасываю их быстро. Дальше становилось все интереснее и интереснее.

Армия, контракт, не срочка, а подготовка.

И не «халам-балам», а учеба в Академии. И нет никаких лишних упоминании, только сухие строки: даты, специализация, отличия.

Мне становится не по себе. Таких спецов не отправляют просто «посмотреть за девушкой».

И я копаю глубже. Осторожно, не оставляя следов, вспарываю цифровой слой за слоем.

Нет соцсетей. Нет лишних связей. Нет привычек, которые можно использовать.

Только служба, только работа.

Робокоп какой-то, блин! Меня это начинает подбешивать.

Я откидываюсь на спинку дивана, она жалобно скрипит. За стеной кто-то уже ржет и падает. Детский плач переходит в визг. Жизнь идет своим чередом.

Я до сих пор не знаю, кем именно он работает, но уже понимаю главное.

Юшков Сергей Анатольевич – не тот мужчина, которого можно запугать, обвести вокруг пальца или просто исчезнуть из поля зрения.

Он будет идти до конца. Спокойно и методично добиваться правосудия. И если он поймет, кто я на самом деле, спуска мне не будет.

Я закрываю ноутбук и смотрю на телефон.

Он так и не ответил. И такое поведение хуже всего.

Устало вздохнув, натягиваю свитер и топаю на кухню. Пока никто не видит, щелкаю чужой чайник. Не удивительно, что кто-то оставил его тут. Похож на Натахин из пятой комнаты, та вечно в пьяном угаре все теряет.

Чайник быстро нагревается, кнопка отщелкивается. Я вздрагиваю и тут же злюсь на себя за это.

Трусиха!

На кухне тесно. Липкий стол, облупленная плитка, запах жареного лука и алкоголя. В раковине навалена гора чужой посуды, никто не считает нужным мыть за собой. Я открываю пластиковый стакан, засыпаю туда порошок из пакетика.

Доширак.

Ужин сильной и независимой.

Кипяток плескается через край. Я торопливо накрываю стакан крышкой и отхожу к окну, прижимаясь плечом к холодному стеклу. Снизу мерцает ночной город. Фонари, редкие машины, чьи-то окна, в которых процветают чужие жизни. Там люди приходят домой не украдкой, там двери закрываются на один замок.

Я смотрю на ночной город и думаю, как сильно хочу выбраться отсюда.

Как же мне хочется жить без коммуналок, без пьяных криков за стеной, без постоянного ожидания, что кто-то войдет без стука, потому что «тут всем можно».

Я возвращаюсь к себе с заваренной лапшой, размешиваю ее пластиковой вилкой, обжигаю пальцы.

Черт. Смешно.

У меня есть мозги, деньги на счетах, которые нельзя трогать, и полное отсутствие возможности жить нормально.

Положиться не на кого, я давно это поняла. Мне пришлось рано повзрослеть.

Мама умерла, когда мне только стукнуло шестнадцать. Отец исчез еще раньше, я так и не узнала, сбежал он или просто перестал быть человеком. Друзей у меня быть не может из-за моего образа жизни.

Я ем лапшу, не чувствуя вкуса, ем просто чтобы не урчал желудок. Просто чтобы было чем занять руки.

За стеной снова ругаются, раздается глухой удар, а потом смех.

Я подхожу к своему окну. Город смотрит в ответ равнодушно, ему все равно, кто я и где живу. Он просто светится.

На диване вибрирует мой телефон.

Неужели ответил?

Но это звонок.

— Да? — отвечаю тихо и ставлю стакан с лапшой на край стола.

На том конце слышу ровный женский голос.

— Мария, он вас ждет.

— Скоро буду, — отключаюсь я.

Я смотрю на погасший экран несколько секунд. Сердце бьется чаще, волнение поднимается по телу.

Я действую автоматически. Захлопываю ноутбук, выдергиваю зарядку. Кидаю все в рюкзак. Паспорт, деньги, флешка – в потайной карман. Телефон проверяю на переадресацию.

На столе тихо остывает лапша. Пахнет так же противно, как и всегда. Я бросаю взгляд на стакан, есть я ее уже не буду.

Я хватаю куртку, натягиваю кроссовки, не завязывая шнурки до конца. За дверью снова грохот, кто-то орет, кто-то смеется.

Я выхожу из комнаты и не оглядываюсь. Закрываю ее на большой замок, коридор тянется длинным, грязным туннелем.

Мне надо поторопиться.

Когдаон ждет, я всегда приду.

ГЛАВА 5.

ГЛАВА 5.

Маша

Я крадусь по больнице.

Здесь все серое: стены, пол, старая плитка под ногами холодит подошвы. Лампы в коридоре гудят тихо и устало.

Ночь делает больницы особенно беззащитными.

Здесь пахнет лекарствами и хлоркой. Чистотой, в которой нет жизни. Я прохожу мимо длинного ряда закрытых дверей и стараюсь не шуметь. Все спят, пациенты, охранник у входа, даже он клюет носом над своим журналом.

В таких местах время тянется медленно.

Я люблю эту больницу и ненавижу ее одновременно. Люблю, потому что здесь меня ждут. Ненавижу, потому что каждый мой приход означает, что все по-прежнему плохо.

Коридор поворачивает направо, потом еще раз. Палаты одинаковые, как близнецы. Но я знаю дорогу наизусть, могла бы дойти с закрытыми глазами.

Нужная дверь расположена в конце. Палата сто двенадцать.

Я останавливаюсь, медленно выдыхаю, как перед прыжком в воду. А сердце болезненно сжимается в комочек.

Ладонь ложится на ручку двери, я приоткрываю ее совсем чуть-чуть и заглядываю внутрь.

Сначала вижу окно, черный прямоугольник ночного города за ним. Потом вижу кровать.

Миша лежит поверх одеяла. Он бледный, худенький, будто стал еще меньше за эти месяцы. Свет тусклого ночника, висящего над кроватью, выхватывает острые ключицы, тонкие руки с синяками от капельниц. Рядом на тумбочке раскрыта книжка про космос, которую он читает уже по десятому кругу.

Мой маленький упрямый герой.

Он вдруг открывает свои светлые и глаза поворачивает голову.

— Маруся!

Я вхожу в палату уже не крадучись. Кидаю сумку прямо на пол, подлетаю к кровати и обнимаю его так крепко, как могу. Он пахнет этой больницей, бинтами и детским шампунем. Родным и до слез знакомым.

— Привет, Мишутка. Я тут.

Он утыкается носом мне в плечо.

— Я знал, что ты придешь, — шепчет он доверчиво. — Ты всегда приходишь.

Конечно, прихожу. Я не могу иначе.

Я глажу его по взъерошенным волосам. Он улыбается, смотрит на меня так, будто я самый близкий человек на всем белом свете.

Так и есть. И именно поэтому я не имею права отчаиваться.

— Ты как? — спрашиваю тихо.

— Нормально, — отвечает он важно. — Только скучно и кормят невкусно.

Я смеюсь сквозь ком в горле.

—