шагнув к матери, он обнимает ее и начинает кружить по комнате.　

— Никак выпил? — отбивается мать и с опаской заглядывает ему в глаза.　

Толя перестает кружиться.　

— Поздравь меня, мама!　

— С чем? — все еще хмурясь, спрашивает Екатерина Васильевна.　

Толя подошел к стене, где висел календарь, аккуратно оторвал листок.　

— Надо сохранить его. Запомни, мама: двенадцатого мая тысяча девятьсот тридцать девятого года твой сын первый раз поднялся в воздух. Хочешь, расскажу?　

И, не дождавшись ответа, Толя усаживает мать на кушетку.　

— Сначала немножко не по себе. Это, когда чувствуешь, что самолет уже не бежит по аэродрому. Но потом становится легко. Даже дышать свободней. И чувствуешь себя сильным и смелым.　

Екатерина Васильевна совсем забыла о намерении поругать сына. Тревоги, томившей ее весь вечер, как не бывало. Вместо нее в груди растет теплое чувство гордости. Но она не хочет показывать этого сыну и все еще холодно говорит:　

— Я уже думала, что ты потерялся.　

Анатолий рассмеялся.　

— Что ты, мама! Разве может у нас потеряться человек!　

Уже остыл налитый ему чай, а он все рассказывает, точно его первый полет вокруг аэродрома продолжался не пять минут, а по крайней мере несколько часов.　

Даже в кровати он долго не может угомониться.　

— Немного полетаю с инструктором, потом самостоятельно. — Толя приподнимается на локте. — Понимаешь, мама, один полечу!　

Сон уже обволакивает Толю глухой, непроницаемой толщей, наваливается на него невесомой тяжестью. С трудом оттолкнув от себя эту тяжесть, юноша говорит, растягивая слова:　

— А ты, мама, не верила, что я стану летчиком.　

— Спи, летчик, — ворчливо отвечает мать и, счастливая, улыбается. — Спи…　

Но Толя уже ничего не слышит. Усталость берет верх.　

С этого дня жизнь Толи Панфилова наполнилась ощущением чего-то нового. Все, чем он прежде увлекался, — музыка, плавание, фотография, — все отодвинулось назад.　

— А ведь музыка тоже возвышает человека, — сказал как-то Толе дядя Владимир Васильевич. Его огорчало, что племянник забросил музыку. — Когда ты в пять лет взялся за двухрядку, а потом к пианино пристрастился, — я думал, быть тебе музыкантом. Выходит, ошибся. Вместо музыки ты в небо. А я тебе еще раз скажу: музыка может поднять человека выше всякого самолета.　

Толя нахмурился.　

— Играть я не брошу. Но теперь я все равно как альпинист, который взбирается на крутую гору. А какой же альпинист навьючит на себя сразу все имущество? Он возьмет с собой только самое необходимое, а груз, без которого во время подъема можно обойтись, оставит внизу. Так и мне приходится делать: ради полетов надо пока кое-чем поступиться, в том числе и музыкой.　

Дядя Володя улыбнулся:　

— Ну что ж, карабкайся. Только держись покрепче. А главное, карабкайся до самой вершины. Остановишься на полпути — скатишься вниз.　

Летние каникулы Толя провел на подмосковном аэродроме. И хотя нередко приходилось вставать до рассвета и не всегда хватало времени, чтобы сбегать на реку, — чувствовал он себя превосходно.　

Шагая на рассвете по аэродрому, он глубоко вдыхал прохладный аромат травы, унизанной бусинками росы. Роса дымится холодным светом жемчуга. Но вот по земле скользнули первые лучи солнца, и мириады капель, только что походивших на льдинки, вдруг ожили, загорелись, точно каждая из них вобрала в себя кусочек солнца.　

Толе жаль гасить эти искорки. Вздрагивая, они падают, расплываются, обильно смачивая ботинки. Хочется даже ступать осторожнее. Но нельзя: собьешься с ноги, нарушишь равнение в строю.　

Утренний воздух напоминает Толе вкус ключевой воды, которую в прошлом году во время пионерского похода он пил из студеного источника. Так и сейчас, как ключевую воду, ненасытно глотает он воздух, еще пахнущий ночной прохладой. Вместе с этой прохладой в тело вливается бодрящая свежесть.　

В центре аэродрома, неподалеку от разложенного в виде буквы «Т» парусинового полотнища, уже стоит самолет. Он напоминает огромную темно-зеленую стрекозу. Такие же распластанные и сдвоенные крылья, такой же длинный хвост.　

Остановив строй не доходя до старта, инструктор Женя Иванов по-военному размеренным шагом подходит к руководителю полетов и докладывает:　

— Курсанты первого звена первого отряда прибыли для производства полетов.　

Затем, пройдясь перед строем, инструктор останавливается напротив Толи.　

— Курсант Панфилов, выйти из строя!　

Анатолий делает три шага вперед.　

— Начнем с вас, Панфилов, — продолжает инструктор и почему-то хмурит лоб, наполовину закрытый летным шлемом. Не иначе, как он делает это для того, чтобы казаться старше, строже. Но Толя и без этого уважает своего инструктора. Ведь Женя уже два года летает! И не просто летает, а учит летать других.　

Вытянув руки по швам, Толя смотрит на инструктора немигающими глазами. А тот, сдвинув к переносице брови, ставит ему задачу:　

— Взлет. На высоте шестьсот метров два левых виража по сорок пять градусов, два правых виража по сорок пять градусов. Заход на посадку обычным порядком. Ясно?　

— Ясно! Разрешите действовать?　

— Разрешаю. Не забывайте, Панфилов, что я выпускаю вас первым для примера. Ясно?　

Гулко чмыхнул мотор. Пропеллер нерешительно качнулся, потом стремительно завертелся, сразу превратившись в прозрачный диск. Мотор затараторил ровной скороговоркой. Из кабины поднялась рука. Это условный сигнал: «Прошу разрешения на взлет». Стартер, стоящий у большого полотняного «Т», взмахнул флажком: «Взлет разрешен». Скороговорка мотора слилась в сплошной гул. Самолет дернулся с места и побежал по аэродрому. В кабине мелькнула голова, затянутая в кожаный шлем. В этом шлеме, а главное — в больших овальных очках, закрывающих почти пол-лица, Толю Панфилова не узнать. Лишь по устремленной вперед голове видно, что он сосредоточен.　

Сколько бы человеку ни приходилось бывать на аэродроме, каждый раз, когда взлетает или садится самолет, он обязательно обернется к стремительно мчащейся машине. Даже летчик, сотни раз взлетавший и садившийся, обязательно остановится в такую минуту, а то и «подскажет» или даже рукой покажет, что надо делать в этот момент. И никому в голову не придет смеяться над аэродромными болельщиками.　

Никто из курсантов, сгрудившихся сейчас возле инструктора, даже не улыбнулся, когда Женя Иванов, вытянув правую руку вперед, двигал ею так, словно не Толя Панфилов, а он сам управлял самолетом.　

— Хвост подними, — говорил он вполголоса. — Так, молодец. Отрывайся… Так, молодец, Толя!　

При этих словах инструктор смущенно посмотрел на курсантов. Увлеченные взлетом товарища, они, пожалуй, ничего не слышали. Но инструктор на всякий случай повторил:　

— Молодец, Панфилов!　

Когда, выполнив задание, Панфилов совершил посадку, инструктор восхищенно воскликнул:　

— Молодец, Толя!　

Выбравшись из самолета, Анатолий быстрыми шагами подошел к инструктору.　

— Курсант первого звена первого отряда Панфилов задание выполнил.　

Выслушав рапорт, Иванов обернулся к курсантам:　

— Полет курсанта Панфилова ставлю всем в пример. Так и надо летать.　

Толя снял шлем и пригладил