стоя было бы все-таки приятнее. А то что-то уже второй раз приземляюсь почти калечась.

— Ух… — выдохнула я.

Девочка в моих руках была живая.

Теплая. Но слишком вялая, сонная. Она не плакала. Не звала маму. Вообще ничего не делала, только смотрела в пустоту и дышала часто-часто, как после долгого бега.

Ой-ой-ой… Очень плохо.

— Мира! — крикнула я.

Она уже бежала к нам.

Лана — следом.

Дальше все смешалось. Варю осторожно забрали у меня. Я не сразу отпустила, потому что пальцы почему-то не хотели разжиматься. Потом все-таки разжала, почти усилием воли заставив тело двигаться.

И только тогда увидела Дмитрия.

Он стоял у самого края зала, слишком прямо, будто держал себя не своими программными костями, а одной лишь силой воли. Лицо белое. Правая ладонь в крови — видимо, та самая, которой он ударил по зеркалу. Или не по зеркалу. Или по себе. Я уже ничему бы не удивилась.

Он заметил мой взгляд и тут же отвернулся. Я словно чуяла, что им двигало в этот момент — слабость нельзя показывать. Особенно мне. Особенно сейчас. А то вдруг начну его жалеть. Ужас-то какой.

Я медленно поднялась на ноги и подошла к нему.

— Жив? — спросила тихо.

— И не надейся.

— Не кокетничай, тебе не идет.

Он коротко выдохнул, больше похожее на смешок, чем на что-то осознанное.

— Девочка?

— Вытащили, но ей плохо.

— Я знаю. После такого хорошо никому не будет.

Я помолчала. Потом сказала:

— Я слышала.

Он не спросил что. Слишком умный и слишком уставший, мой старый жестокий враг, мой новый союзник. Долго ли нам осталось до дружбы?

— Не сейчас. — сказал он через пару секунд. — Не спрашивай сейчас. Пожалуйста.

Я посмотрела на его профиль, на белые пальцы, на упрямо поднятый подбородок, и очень отчетливо поняла: если надавлю, он либо соврет, либо сорвется. А мне сейчас не нужно ни то, ни другое. И это его “пожалуйста”...

Поэтому я только кивнула.

— Ладно. Не сейчас.

Он медленно повернул голову ко мне. И вот в этом взгляде было столько неожиданного облегчения, что мне даже стало не по себе.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Я моргнула.

Нет, ну день чудес, не иначе. Дмитрий просит, Дмитрий благодарит. Следом, наверное, небеса разверзнутся и посыплются на нас розовые единороги.

— Только не привыкай, — буркнула я. — Я добрая исключительно по большим праздникам.

— Учту. И обведу сегодняшний день в календаре как большой праздник.

Мы оба замолчали.

Варя где-то позади тихо застонала во сне. Или уже не во сне — я не знала. Костя, кажется, тоже был где-то рядом. Люди двигались, говорили, помогали. Мир, даже внутри Игры, в Эйре, жил дальше.

А во мне поселилось странное ощущение. Это не было победой. Но и не было полным поражением.

Чего-то промежуточное, как будто мы вырвали у этой дряни одного ребенка, но вместе с ним она впилась-въелась нам под кожу еще глубже, почти до самого сердца.

И хуже всего было то, что третья точка на карте все еще пульсировала.

Значит, впереди нас ждал еще один заход, еще один ребенок, еще один слой чужой и своей памяти. Хватит ли нас на него? Ждать ведь долго нельзя, но и сил у нас с Дмитрием осталось совсем кроха.

Я устало провела ладонью по лицу.

— Слушай, — сказала я, не глядя на Дмитрия. — Ты ведь понимаешь, что с таким графиком я начну брать за спасение детей моральную надбавку?

— У тебя и так неадекватные расценки, — отозвался он.

— Неправда. Я вообще работаю в долг.

— Вот именно. Хотя скорее отрабатываешь долг.

И почему-то от этой совершенно идиотской перепалки мне стало чуть легче. Совсем чуть-чуть.

Но на сегодня и это было уже неплохо.

Потому что мы оба были не в порядке.

И оба это знали.

И, кажется, впервые не делали вид друг перед другом, что все нормально.

Глава 22. Уже было

После Мнемозины — вот каждый раз раздражает это дурацкое название! — всегда наступал странный момент: не облегчение, не победа, и даже не обычная, человеческая усталость, когда ты просто хочешь лечь, свернуться калачиком и не шевелиться, пока мир сам собой не исправится. Нет. Скорее ощущение, будто из тебя аккуратно, ложечкой, выскребли что-то важное, а на освободившееся место налили холодной воды.

И вроде жива.

И вроде дышишь.

И даже можешь язвить, если потребуется.

А внутри — пусто и зябко.

Именно с этим ощущением я и добралась до своих покоев. Или кабинета. Или спальни. Или как это место вообще называлось по местному дворцовому этикету, который я принципиально игнорировала? Для меня это была просто комната, где можно захлопнуть дверь, скинуть ботинки и хотя бы десять минут не быть Правительницей, спасительницей, ключом, катализатором, стихийным бедствием и прочей чепухой, званием которой меня тут иногда награждали.

Я захлопнула дверь спиной и замерла.

Тихо.

Слишком тихо.

После визжащих каруселей, стекла, сиреневого неба, детских голосов и чужой боли тишина казалась почти оскорблением. Как будто мир издевается: вот, мол, держи, отдыхай, ты же хотела спокойствия.

Ага. Очень.

Я медленно сползла по двери на пол, села, подтянула колени и уставилась в пространство перед собой.

На пальцах еще осталась чужая детская дрожь. Варя цеплялась за меня так же отчаянно, как до этого Костя. Будто я не человек, а последний клочок земли под ногами. И вот это было хуже всего. Когда кто-то маленький и испуганный смотрит на тебя так, будто ты точно знаешь, что делать.

А ты не знаешь.

Просто очень убедительно делаешь вид.

Я запрокинула голову, стукаясь макушкой о дверь, и прикрыла глаза.

Почти сразу перед внутренним взглядом вспыхнуло зеркало. Третье. То самое.

Я. Дмитрий. Джей.

Слишком близко друг другу. Слишком по-настоящему. Слишком не так, как должно было быть, ведь враги так не стоят. Нет, в этом отражении мы ругались, серьезно ругались, но… не пытались убить друг друга. А ведь должны были!

— Да чтоб вас… — пробормотала я себе под нос и потерла лицо ладонями.

Нет.

Нет, сейчас я не буду об этом думать.

Не сейчас.

Потому что если я сейчас полезу в эти картинки, меня опять куда-нибудь утащит. В воспоминание, в догадку, в психоз — уже без разницы. А у меня на сегодня лимит по падениям в неизвестность исчерпан. По всем нормам и нормативам.

Я уже почти решила, что посижу так еще пару минут, а потом, возможно, даже дойду до кровати, когда в дверь тихо постучали.

Я не шевельнулась.

— Уходи, —