крышкой, потому что я решила, что штопор будет упакован. В спальне я стягиваю перепачканную одежду и надеваю бордовый кашемировый свитер с открытыми плечами и чёрные леггинсы, всё время думая, будет ли Грейсон на линии, когда я вернусь. Но я не тороплюсь. Какая-то бунтарская часть меня хочет узнать, как долго он подождёт. В какой момент решит, что его время слишком ценно, чтобы я его тратила.

Майкл бы сказал перезвонить ему.

Но Грейсон — не Майкл, потому что, когда я устраиваю уютное гнездо из подушек на кушетке у камина и забираюсь туда с вином и телефоном, он всё ещё там.

— Привет, — говорю я.

— Привет.

Долгая пауза. Эта странная энергия усиливается. Я пытаюсь успокоить её глотком вина.

— Итак. Расскажи, что с тобой произошло.

Что-то звонко звякнуло, думаю, лед в стакане, и мне интересно, пьёт он воду или что-то покрепче.

— Я никогда не рассказывал эту историю раньше, — говорит он. — И это максимально личное, так что если тебе это не подходит, скажи прямо сейчас.

Я улыбаюсь в трубку.

— Как раз то, что нужно.

— Ладно. Но не говори, что я тебя не предупреждал.

Я зарываюсь глубже в подушки. Интенсивность столкновения с медведем постепенно исчезает. Здесь есть только я, мягкая, тёплая, окутанная светом огня, пока вино растекается по языку, а дымный тенор Грейсона мурлычет у меня в ухе.

— Всё это произошло в Гималая, — говорит он. — Несколько лет назад.

— Ты имеешь в виду Гималаях?

— Нет, — отвечает он. — Это просто исковерканный американский вариант. Люди здесь постоянно ошибаются, а на местном языкеHimalaya уже во множественном числе.

Я обдумываю эту деталь. Грейсон может быть пьющим и самопровозглашённым бардаком, но я забываю, что он ещё и путешественник. Каждое потрясающее фото дляNational Geographic — это путешествие, которое он совершил, а я лишь мечтала. Он покорял горы, нырял в океаны, наблюдал закаты на тысяче горизонтов.

Потрясающе.

— В любом случае, — продолжает он, — в то время я находился… в плохом периоде своей жизни. Одном из худших. И меня отправили в Непал по заданию. Моя работа заключалась в том, чтобы сфотографировать пещеры, которые только что открыли. Их высекли в скалах тысячу лет назад, но они оставались нетронутыми веками, потому что добраться туда невероятно трудно. Под ними есть уступ, но без верёвок туда не добраться.

Я представляю Грейсона в снаряжении для восхождений, изучающего скальную стену, пока горы толкаются за место на величественном небе.

— Ладно. Продолжай.

— Это был обычный день. Обычное задание. Я взобрался, пока мой напарник ждал внизу, и когда я добрался до уступа, отстегнул карабин, чтобы он мог последовать. Но потом я обернулся к долине, откуда мы поднимались, и случилось… это. У меня был момент. Эпизод. Казалось, будто я мог вместить в себя весь мир. Небо было таким синим, что больно смотреть, а эти горы… Чёрт, эти горы. Иногда, на таких высотах, когда ветер поднимается в ясный день, происходит что-то особенное. Ветер сдувает снег с вершин, словно стреляет фонтанами искр в небо. Это называется спиндрифт.

У меня в горле застрял вздох. Я слышала это слово, но никогда не знала, что оно значит.

— И вот я стоял на этом краю посреди нигде, а весь мир был разложен передо мной. Спиндрифт создавал ощущение, что вершины выдыхают в небо, и всё выглядело таким… невесомым, понимаешь? Как будто горы вот-вот отпустят землю и всплывут в синеву. Вся сцена поразила меня прямо в сердце, и казалось, что жизнь напоминает: как бы ни было тяжело, где-то всегда есть что-то прекрасное, что всё уравновешивает.

— Вау. — Лёгкая дрожь пробегает по мне. — Ты точно понял суть задания.

Он мягко смеётся.

— И что потом? — спрашиваю я.

— Потом я стоял и думал: может, это всё. Может, просто нужно отпустить, как эти горы. Может, мне нужно перестать держаться за то, что медленно меня убивает. Казалось, что что-то внутри шепчет это снова и снова: «Отпускай, отпускай, отпускай».

Я делаю глоток, но слишком увлечена, чтобы почувствовать вкус вина.

— И… это спасло тебе жизнь?

— В конечном счёте, да.

— Но как именно?

Слышится шуршание, словно он переставляет что-то.

— Потому что в той же поездке я взобрался на Эверест, и то, что там случилось, напрямую связано с этими двумя словами.

— Эверест. — Воздух рвётся сквозь зубы. — Где тебя засыпало лавиной? Где ты сделал ту фотографию?

— Ты видела её?

— Конечно. Я уже говорила тебе в письме.

— Верно, — слегка грубо говорит он. — Тогда ты, наверное, знаешь историю, или её часть. Но есть ещё часть, которую я никому не рассказывал. Прямо перед лавиной я всё ещё переживал момент на уступе. Просто шагал, слыша «отпускай, отпускай, отпускай» с каждым шагом. Казалось, если доберусь до вершины этой чёртовой горы, возможно, наконец смогу отпустить то, что гнило во мне годами. Наконец стать свободным от этого.

В груди щемит. Я знаю, о чём речь, не спрашивая. То есть о ком. Лили. Женщина, чья смерть сломала его так, что время не смогло это залечить.

— Суть в том, — говорит Грейсон, — когда я услышал треск и увидел снег, я сделал именно то, что кричал себе: отпустил. Физически. Я понимал, что не смогу убежать от надвигающегося, поэтому бросил топор. Скинул рюкзак. Всё, что мог отпустить за десять секунд, я отпустил. Потом снег накрыл меня, и я делал всё, чтобы всплыть, а в итоге оказался похоронен всего на четыре фута.

Я издаю ужасный звук. Я знаю базу — он провёл одиннадцать минут под снегом, прежде чем напарник выкопал его. Одиннадцать минут в темноте, задыхающийся, не зная, выживет ли.

— Четырёх футов всё равно достаточно, чтобы убить, но если бы у меня было всё это снаряжение, могло бы быть больше. Я мог оказаться на десять футов вниз, и тогда Алекс, возможно, не успел бы вовремя. А так у меня было лишь несколько минут. В ретроспективе, да, тот момент спас меня. Этислова. И они никогда бы не пришли в голову, если бы не тот момент возле пещер.

Затылок покрывается мурашками. Это уже гораздо важнее моей истории.

— А после? Ты смог отпустить прошлое?

Его грубый смех согревает ухо.

— Это? Чёрт, нет. Три года спустя я всё ещё держусь за всё своё дерьмо. Сомневаюсь, чтокогда-нибудь разберусь. Пережить лавину было проще. Намного проще.

Он замолкает. В тишине дыхание приходит и уходит, словно успокаивающий прилив.

Или бирюзовый океан, подсказывает мой разум.

Я провожу рукой по глазам. Как странно, что я могу представить его так