стоит незнакомый мужчина со шрамами на лице. Он смотрит на него с тревогой и по-доброму.

― Где я? ― с трудом ворочая языком, спрашивает Гарри.

― В больнице Святого Мунго, ― говорит девушка. ― Я Тонкс. ― Она протягивает руку. ― А это Ремус, мой муж. ― Она указывает на мужчину, стоящего поодаль, и тот сразу подходит ближе.

― Как ты, Гарри?

Он не считает нужным отвечать. Память подкидывает еще картинки, и он вспоминает, что эти новые знакомцы ― члены Ордена Феникса. Они были там с ним в той комнате, где все и произошло…

К горлу подкатывает злость. Разве они не понимают, КАК ОН, что задают эти глупые вопросы?

Зачем они разбудили его, в конце концов?

― Сейчас придет целитель и даст тебе укрепляющее зелье. ― С этими словами Тонкс вызывает патронуса в виде серебристого волка, тихо говорит ему что-то, и тот убегает, легко пройдя сквозь стену. После этого она ласково смотрит на Гарри и проводит по его волосам, наверное, пытаясь поддержать или ободрить.

В ответ он резко мотает головой. Невежливо ― ну и пусть. Ему понравился светящийся волк, но сейчас он хочет стать колючим ежиком, чтобы к нему боялись подойти. Не нужно ему столько внимания, а уж тем более ― жалости. От этого только хуже.

― Ох, Гарри, как я рада, что все закончилось! ― в дверь врывается миссис Уизли. ― И что ты, наконец, проснулся! Ты спал слишком долго, мы так волновались…

Она осекается. Наверное, Гарри смотрит на нее не слишком дружелюбно. Он помнит эту женщину ― они познакомились на вокзале перед самым отъездом в Хогсвард. Лично к ней он не питает ничего плохого, только… почему бы им всем не оставить его в покое?

Раз и навсегда.

Миссис Уизли лезет обниматься. Гарри весь напрягается, а потом выдает:

― Мне надо в туалет. Прямо сейчас.

На самом деле ему никуда не надо. Ему хочется вырваться от удушающего внимания вроде бы неплохих людей, просто… это все не то. Почему они говорят о всякой ерунде и не могут сказать самого главного?

Гарри и так знает правду. Но он хочет ее услышать. Просто услышать и больше ни на что не надеяться.

Ему показывают дорогу, чтобы не заблудился в многочисленных коридорах: Гарри наотрез отмел предложение его проводить. И когда он остается один, то идет в противоположную сторону от уборной. Он вообще не знает, куда идет. Может, на улицу? Глотнуть свежего воздуха и новой жизни. Там, кажется, дождь ― вон как барабанит по стеклам. Может, он смоет с него этот шлейф пряных трав и прочих ароматов зелий, которыми пропитана больница. Это слишком знакомый запах. Гарри больше его не хочет. Он хочет все забыть.

Вот зачем надо было прийти в себя ― почти воскреснуть, ― собрать себя по частям, подняться на ноги, чтобы потом умереть? Зачем такая жертва, кому от этого легче?

Гарри хочется кричать. Кричать до тех пор, пока сам не оглохнет и не потеряет голос. Он знает: ничто, никакие слезы теперь уже не потушат этот огонь внутри него. Он просто не знает, как с этим жить. Как жить с осознанием, что ты сам дал близкому человеку в руки оружие, из-за которого он погиб?

Те самые слайды в голове, которые Гарри не смог спрятать или остановить их прокрутку.

― Ненавижу… ― бормочет он, прислонившись лбом к холодному стеклу и наблюдая за ручьями дождя, бегущими по асфальту. Он сам даже не знает ― кого. Отца? Себя? Волан-де-Морта, будь он неладен? Или эту жизнь, в которой так много несправедливости?

― …такой поток можно выбросить единожды, и то, если знаешь как, ― слышит Гарри и навостряет уши. Хотя… зачем ему это?

― Да, очень жесткое потрясение для организма, магия могла вообще исчезнуть, ― бойко рассуждает молодой парень ярко-лимонном халате с гербом, наверное, стажер. Рядом с ним ― целитель с седой бородкой и белыми волосами. Они так увлечены разговором, что проходят мимо Гарри, даже не заметив его.

― Как вы считаете, его жизни грозит опасность?

― Магическое ядро треснуло в одном месте ― просто чудом не раскололось, ― говорит пожилой целитель. ― Этот случай уникальный, никто не знает, чем все закончится.

Гарри замирает. В следующую секунду он срывается с места и бежит за целителями, которые уже завернули за угол. Догнав, он держится поодаль, прижимается к стенам, чтобы его не заметили.

Почему, ну почему он так отчаянно хватается за любое слово, любой знак, только чтобы не соглашаться с горькой правдой? Почему он все еще ищет компромисс со смертью? Разве это возможно?

Те заходят в палату, на которой почему-то нет таблички с номером, и плотно прикрывают за собой дверь. Гарри прячется за углом и ждет, пока те выйдут. Он не хочет себя выдавать, иначе его тут же отведут в его палату и прикажут лечь в постель. Он простоит, сколько нужно. Он должен проверить палату без номера, просто увидеть, что там, точнее ― кто. И когда увидит ― то вернется обратно, без вопросов.

Целители, наконец, выходят. По ощущениям ― они провели там целую вечность: Гарри весь промерз, и ноги у него занемели. Он облегченно вздыхает, когда те исчезают из поля зрения, после чего, воровато оглядываясь по сторонам, идет в двери, которая, к счастью, не заперта.

В первые секунды он ничего не видит. Точнее ― видит, но мутно и расплывчато. Только сейчас он осознает, что на нем нет очков.

Гарри подходит все ближе и ближе. Он двигается, словно робот, и пытается понять: неужели со зрением все настолько плохо, что он уже вовсю пользуется воображением и видит то, что хочет увидеть, а не то, что есть на самом деле?

Чтобы отбросить сомнения, а может ― принять правду, которую он всеми силами пытается опровергнуть, он подходит к постели настолько близко, насколько это возможно. Как в тумане, он протягивает руку и проводит по бледной щеке лежащего. Теплая.

Осторожно прислоняет руку к его груди. Не сразу, но все же ощущаются удары ― тихие, едва заметные…

― Живой.

Голос отказывается слушаться. Он сиплый, с дребезжащими нотками как у дряхлого старика.

― Папа… ты справился… все закончилось… ― глотая слезы, шепчет он и осторожно гладит его лицо, целует щеки, закрытые глаза, с трепетом прислушивается к едва слышному дыханию. А потом обнимает, зарываясь носом в больничную рубашку, и старается