от своей соседки по комнате, когда задала ей тот же вопрос. Но ты права, приятно быть вот так вместе. Я разговариваю с мамой по телефону каждую неделю, но это не то же самое. Мне бы хотелось, чтобы она была здесь лично, чтобы можно было нам втроём поболтать по-настоящему. Ты пригласила меня по какой-то конкретной причине или потому, что скучала по мне?

— И то, и другое, Селли. И то, и другое. Во-первых, я должна в чем-то признаться.

— О, это я люблю, — сказала Селестина, приближаясь к тёте, — признания!

— Я хотела сказать тебе, что знаю профессора Кантора, человека, который вместе с твоим другом Джерри получил Нобелевскую премию.

— И это, все? Я надеялся на что-то более сочное. Кроме того, я уже знаю. Ты встречалась с ним. — Пола села. — Кто сказал тебе?

— Никто. Я видел тебя с ним. Это было несколько месяцев назад, на выступлении квартета "Кронос".

— Вот чёрт, — воскликнула Пола, — это ж надо. Ты действительно полна сюрпризов. Почему ты не подошла поздороваться?

— Я не была уверена, что тебе это будет удобно.

— Почему же не удобно? Мы встретились, играя камерную музыку. Он довольно хороший альтист.

— Кантор — альтист? — пришло время Селестине удивиться, — Держу пари, что Джерри этого не знает. Пола, что ещё ты знаешь?

— О, ничего особенного. Кроме того, что вы помолвлены, — щеки Селестины залил румянец.

— Боже мой, Селли, — воскликнула тётушка, — какой совершенный викторианский стиль! Моя невозмутимая племянница зарумянилась. — Она наклонилась, чтобы обнять её. — Вы собираетесь пригласить меня на свадьбу? Или вы собираетесь сбежать? А моя сестра знает?

Селестина начала оправляться от смущения. — Откуда ты услышала эту историю? — потребовала она разъяснений.

— О да, это история! Айси сказал мне, что вы поженитесь, как только найдёте работу. Он даже сказал мне, что ты поедешь в Гарвард. Я правильно его поняла?

— О господи! — она снова покраснела, на этот раз от раздражения, — я не помолвлена и нет, я ничего не говорила маме, хотя она знает о нас с Джерри. И я ещё не решила куда поеду работать. Хотя я получила предложение из Гарварда, — добавила она более спокойным голосом.

— То есть, Айси неправильно тебя понял?

— О, он не виноват. Я могу понять, как он все это интерпретировал. Джерри от смущения представил меня как свою невесту — не думаю, что он смог бы произнести слово "любовница" перед третьим лицом.

— Так ты думаешь, Джерри не имел это в виду?

— Нет, я так не говорю. Просто мы это ещё не обсуждали. Сейчас он весь с головой в Нобелевке. Ты можешь себе представить получение Нобелевской премии через два года после окончания аспирантуры? Интересно, как это на него повлияет. — Девушки обменялись долгими взглядами.

— Да, интересно, — наконец сказала Пола, — на него и на профессора. — Она задумчиво потрогала обивку, прежде чем снова поднять взгляд.

— Айси рассказал мне кое-что о вашем разговоре у него дома. Должно быть, Джерри пришлось нелегко.

— Кантор рассказал тебе об этом? — Селестина с недоумением посмотрела на тётю, — насколько хорошо вы знаете друг друга?

— Очень хорошо, — сказала Пола, и на её щеках появился слабый румянец. Селестина внимательно наблюдала за своей тётей. — Ага, — сказала она.

— Ага, ничего, — вмешалась Пола, — мы оказались хорошими друзьями.

— Конечно, конечно, — сказала Селестина с ухмылкой, — Джерри тоже меня так называет.

— Селли, хватит об этом, — Тон Полы стал деловым, — есть ещё кое-что, о чем я хотела поговорить. Ты хотела бы поехать в Стокгольм на церемонию вручения Нобелевской премии? Со мной, — добавила она после небольшой паузы, — в качестве моего гостя.

— Пола! — воскликнула Селестина, — ты шутишь. Разве мне можно? Почему я?

— Почему нет? Потому что я приглашаю тебя. Потому что ты друг Джерри, или любовница, или, может быть, даже невеста, и, — она колебалась, — потому что мне нужна компания.

— Как это было? — Стаффорд стоял на кухне своей маленькой квартирки недалеко от Гарвард-сквер и вытирал руки о фартук, который всегда носил, когда готовил. Это была его домашняя версия лабораторного халата. — Как вы поговорили? Ты уже решила?

— Джерри, я голодная. Я весь день вообще ничего не ела.

Селестина бросила сумку перед холодильником и тут же начала рыться в его содержимом. Между глотками холодной курицы она сказала:

— Во время обеда я читала доклад об аллатостатине. Пока преподаватели и студенты ели, я разговаривала. — Она осушила несколько дюймов из пакета молока. — После этого было так много вопросов, особенно о вирусной стороне нашей работы, что я опоздала на собеседование с деканом. Всё что я успела — это только выпить кофе. Что на обед?

— Если у тебя ещё осталось место, это сюрприз, и он ещё не совсем готов. Я понимаю, почему домохозяйки жалуются на своих мужей: они приходят домой в любое время и ожидают найти еду на столе. Итак, пока твои ферменты воздействуют на курицу, расскажите мне, как ты расправилась с химфаком? Они все тебя валили?

— Включая двух деканов. — Она ухмыльнулась. — Гарвард, наконец, рассматривает возможность утверждения, но не слишком серьёзно. У них до сих пор нет ни одной женщины на постоянной должности на химфаке.

Стаффорд открыл духовку, выпустив поток восхитительных запахов. Мгновение спустя он достал кипящую запеканку и поставил её на кухонный стол, который также выполнял функцию письменного стола, поскольку в комнате ещё должны были разместиться диван-кровать, его единственное мягкое кресло и комод. Он очистил стол от всех бумаг и накрыл к обеду. По этому случаю он даже купил настоящие салфетки.

— Ах, — с благодарностью сказала Селли, — я прощаю тебя, домашний повар, за то, что, когда я открыла дверь, на столе не было еды.

— А как насчёт домашней невесты? — вмешался Стаффорд.

— Домашний повар подойдёт», — быстро ответила она.

— Но разве повару разрешено заниматься сексом с домашними гостями? — он покраснел, но не отвёл взгляда.

— Доктор Стаффорд! Какой язык! Лауреат Нобелевской премии, да ещё баптист, использует слова из четырёх букв? Ц-ц-ц, — ухмыльнулась Селли, — что жизнь в одиночестве в последние пять месяцев сделала с тобой? Но ответ — да.

— Прямо сейчас? — спросил он, взяв её за руки.

— Нет! — оттолкнула она его, — только на полный желудок.

На столе была разостлана новая скатерть и стояли свечи. Он удивил Селестину этнической едой — полностью греческой — кухней, которую она никогда раньше не пробовала. Он признался, что фаршированные виноградные листья, с которых начинали трапезу, и завершающая пахлава, капающая мёдом, были куплены в магазине, но греческий салат и особенно мусака были чистым стаффордом:

— Бостон — отличное место для греческой кухни, — с гордостью отметил он, — просто