это с тобой. Сол уже дозвонился до тебя? Я уже не надеялась, что он сможет, но у него была потрясающая идея. Он пообещал найти другого альтиста, и мы исполним один из квинтетов Моцарта. Он предложил Кохель 516, что чертовски порядочно с его стороны. И знаешь что? В менуэте там альт ведёт обе скрипки. Я уже посмотрела партитуру — она тебе понравится, особенно адажио. И когда я увижу тебя в следующий раз? Кантор растянулся на кровати, довольный и уставший, с телефоном, прижатым к шее. День был суматошным; его лицо почти болело от улыбки. Но он чувствовал себя спокойно, особенно после встречи со Стаффордом. Он был в приподнятом настроении, готовый повторить всё ещё раз с благодарной аудиторией.

— Бог знает, когда я приеду в Чикаго. Я только начал думать о том, что мне придётся делать в течение следующих восьми недель. Именно тогда я должен быть в Стокгольме.

— Тогда у тебя много времени. Что тебе ещё нужно сделать, кроме как проверить, подходит ли тебе твой смокинг? У тебя же есть смокинг?

— Смокинг? Да, у меня есть один, но он не подойдёт. Мне нужны хвосты! Помни, премию вручает король.

— А цилиндр? — Пола развеселилась, — а ты будешь практиковаться в поясном поклоне?

— Мне придётся попрактиковаться в танцах. После официального Нобелевского ужина будут большие танцы.

— Откуда ты все это знаешь? — тон Полы отражал её удивление, — только не говори мне, что шведы рассказали тебе сегодня утром о хвостах и танцах».

— Нет, — усмехнулся он, — я слышал об этом как минимум от трех разных нобелевских лауреатов, которые звонили, чтобы поздравить меня. Один даже сказал мне, где меня поселят — в угловом номере "Гранд-отеля". Из него открывается вид на воду, залив Строммен и старый Королевский дворец на другой стороне моста. Он привёз с собой на награждение не только жену и детей, но даже тёщу. По крайней мере, они со мной сэкономят немного денег — ни жены, ни детей, ни родственников мужа.

— Должно быть, здорово, — задумчиво сказала Пола, — я была в Скандинавии только один раз и ни разу в Швеции. Но расскажи мне об оставшейся части дня».

— Ну, ты можешь себе представить, сколько людей пришло в лабораторию. Даже президент университета. Я не помню, чтобы вообще видел его раньше в здании Наук о жизни. И угадай, кто ещё там был?

— Понятия не имею.

— Твой родственник.

— Родственник? Моя племянница Селли? Как она там оказалась?

— Она пришла ко мне домой с Джерри Стаффордом.

— Стаффорд? Я почти забыла. Как ты относишься к тому, чтобы разделить Нобелевскую премию со своим учеником?

— Большинство призов являются общими, — Кантор постарался говорить бесстрастно, — муж и жена; отец и сын; профессор и студент; заклятые конкуренты — есть любые комбинации. Думаю, что профессор и студент, а также отец и сын — самые милые.

— Отец и сын? И много таких?

Кантор, довольный что может продолжить эту тему, перешёл в режим лектора:

— Несколько сыновей пошли по стопам своих отцов и получили Нобелевскую премию, и даже была одна дочь: Ирен Жолио-Кюри. Но по крайней мере одна пара — отец и сын — выиграли Нобелевку вместе — Брэггсы в 1915 году. Фактически, сын, Уильям Л. Брэгг, был самым молодым нобелевским лауреатом в истории; всего двадцать пять лет. Он опередил Стаффорда почти на три года. — Последнее предложение просто вырвалось. Кантор мог бы прикусить язык, но было уже слишком поздно. Пола не давала этой теме покоя.

— А как вообще там оказался Стаффорд? Я думала, он бросил тебя ради Гарварда и этого человека…

— Краусса. Да, он все ещё с Куртом Крауссом, но, когда он сегодня утром услышал о Премии, он прилетел прямо сюда.

— Чтобы отпраздновать с тобой?

— Не совсем, — осторожно ответил Кантор.

— Почему?

— Я мог бы рассказать ей, — подумал Кантор, — она единственная, кто знает предысторию, — на самом деле он пришёл сообщить мне, что решил отказаться от премии.

— Что? — Кантору было приятно услышать удивлённое восклицание Полы.

— Он чувствовал, что не заслужил её за один только эксперимент. Собственно, он все время твердил, что хочет в чем-то признаться, но я его остановил. Я мог догадаться, что он хотел сказать. Но я определённо не был готов это услышать.

— Ты имеешь в виду, что все ещё не хочешь услышать правды? Даже после получения Нобелевской премии?

— Тем более после получения Премии». — Что-то в его тоне предостерегло Полу.

— Поэтому он хотел отказаться от премии. Как ты его отговорил?

— Я сказал, что это просто невозможно. Некоторые люди пытались в прошлом…

— Разве Пастернак не отказался от Нобелевской премии по литературе?

— Ну да. — он запнулся. Кантор был застигнут врасплох. Он забыл о Пастернаке. — Разве это не было по политическим причинам? Впрочем, это не имеет значения: я уверен, что Пастернак входит в список лауреатов Нобелевской премии по литературе. Так или иначе, я убедил Джерри, что он не сможет этого сделать. Я думаю, он понял, что выхода из этой ситуации нет. Не без причинения большого ущерба.

— Ущерба кому?

— Ну, себе, конечно. Хотя и мне тоже, но я не об этом. Но не это его беспокоило. Не совсем. Знаешь, о чём он беспокоился? Премийная лекция. Он боялся, что ему придётся встать и описать эксперимент, который никто не воспроизвёл. В конце концов я решил проблему довольно просто». — Кантор начал описывать Пауле, как он распределил порядок и тему их лекций.

— И он согласился?

— Почему бы и нет? Что не так с моим предложением? Я позволяю ему высказаться первым и рассказать о том, что, откровенно говоря, является более важной частью: теории. Почему он должен отказываться от такой возможности?

— Почему? — тихо спросила Пола, — разве он не понял, почему ты сделал это предложение, Айси?

Если Кантор и заметил внезапное переключение на "Айси", он не подал виду.

— Я уверен, что он понял. Или, по крайней мере, я надеюсь, что он понял. Пола, есть вещи, которые не нужно говорить, чтобы их поняли.

17

— Я полагаю, что у материнства должны быть некоторые преимущества. Например, настоящий тет-а-тет между матерью и взрослой дочерью. — Пола Карри растянулась на диване в своей гостиной, шевеля босыми пальцами ног.

— Если только она не грималкина, — ответила Селестина.

— Или ей придётся выпрашивать у дочери комплименты. Что такое грималкины? — её улыбка была улыбкой чистого восторга.

— Поскольку ты не моя мать, а всего лишь моя любимая тётя, я скажу тебе поискать самой. Именно такой ответ я получила