href="ch2-268.xhtml#id366">[268]. Когда он покидает студию, то становится свидетелем созданного им хаоса.

Окончательно отцовская интрига выясняется, когда Уэйна убивает фанатик в маске клоуна. Зрителям остается неясным, является ли Уэйн отцом Артура, но то, что на самом деле произошло с его отцом, к делу не относится. Артур получает избыточное удовольствие от своих воображаемых реалий. Вместо того чтобы сосредотачиваться на неприятном и ужасном факте жестокого обращения с ним и отказа от него, Артур переосмысливает свое прошлое-настоящее-будущее как нечто иное – это его избыточное удовольствие[269]. Это преимущество, которое существует помимо очевидной фактической стороны ситуации.

Пока его отсутствующий отец остается загадкой, Артур волен воображать все, что захочет, – восполнять свою потерю чем-то приятным, чем-то неопределимым, чем-то особенным! Это также дает Артуру право поступать так, как он считает нужным. Таким образом, мы всегда получаем удовольствие на фоне потерь и переживаний, которые трудно перенести. Если мы сопротивляемся этим потерям, мы порождаем собственные беспокойство, страх и сожаление. Но если мы полностью примем нашу ситуацию, то испытываем своего рода освобождение – мощную форму наслаждения, которая казалась невозможной. Это принятие стало возможным благодаря тому, что Артур встретился лицом к лицу со своими отцовскими фигурами:

«Если другой выполняет наше желание, он тем самым свидетельствует об определенном отношении к нам. Таким образом, конечная цель нашего требования к объекту – не удовлетворение связанной с ним потребности, а подтверждение определенного отношения другого к нам»[270].

Артур противостоит и Уэйну, и Мюррею. Он требует признания; он хочет, чтобы его видели те, кто играет в его жизни роль отца. На самом деле Артур не стремится заполнить пустоту, образовавшуюся вследствие отсутствия у него отца, – никаких игр в бейсбол и поездок на рыбалку![271] Вместо этого Артур ищет своего рода позволения – позволения видеть мир таким, каким он хочет его видеть: уродливым, неумолимым, коррумпированным, трагикомедийным. Он просит разрешения у своих «отцовских фигур» отомстить – стать Джокером.

Встреча с Уэйном на великосветском мероприятии и Мюрреем в его шоу дает Артуру необходимое позволение, в котором он нуждался. Какие у него были варианты? Мир отверг его, и теперь у него есть подтверждение того, что оба его отца тоже. Неприятие, враждебность, грубость. Мне кажется, или все вокруг становится все безумнее?

Идеология Готэм-Сити

Именно здесь Жижек видит связь между Джокером и «инцелами» (для которых Джокер – культурный герой)[272]. Некоторые молодые люди считают престижным и находят удовольствие в своей неспособности знакомиться с женщинами и строить отношения, и разве Джокер не поощряет маргиналов и угнетенных к тому, чтобы принять свое положение? Сила в том, что терять нечего. Но люди, которые бросаются наутек, когда им нечего терять, вряд ли будут восприниматься в положительном ключе.

Когда Артур убивает трех банкиров в ночном поезде, реакция неоднозначная. СМИ сообщают о психопате, терроризирующем добрых жителей Готэма. В этом нет ничего удивительного – Готэмские СМИ относятся к Бэтмену не лучше. Представители элиты возмущены преступлениями Джокера. Но бедные, психически больные и маргиналы Готэма думают совсем по-другому – многие носят маски клоунов в поддержку Артура.

В шоу Мюррея Франклина Артур дает понять, что люди, которых он убил, были кем угодно, но только не невинными жертвами. Это пример того, что Жижек назвал идеологией без идеологии[273]. Богатые и элита предстают как невинные жертвы, свободные от идеологического вмешательства, в то время как маргиналы являются опасными активистами – опасными в том смысле, что они угрожают общественному порядку, от которого они не получают выгоды[274].

В книге Жижека «Жизнь в конце времен» он утверждает, что идеология часто «принимает облик своей полной противоположности» – «неидеологии». «То, что произошло на самом деле, „становится несущественным“»:

«Переписывание прошлого – это акт великодушия, который позволяет человеку изменить свое будущее. Даже если воображаемая реальность, которую он создает, не является таковой <…> в этом сдвиге есть тайная «патологическая» выгода, создается „избыточное удовольствие“»[275].

Слишком непосредственное отношение к нашей травме «порождает атмосферу тревоги, глубокое чувство клаустрофобии». В своем отзыве об израильском фильме о Ливанской войне 1982 года «Вальс с Баширом» (2008) Жижек утверждает, что переосмысление ужасов глазами травмированного израильского солдата – это «идеология в чистом виде». Сосредоточившись на опыте преступника, мы можем:

«…стереть всю этико-политическую подоплеку конфликта, включая тот факт, например, что делала израильская армия в глубине Ливана? <…> Таким образом, подобная „гуманизация“ затушевывает ключевой вопрос: необходимость безжалостного политического анализа того, что делается с точки зрения военно-политической активности»[276].

И как Артур обходит этот идеологический тупик сочувствия агрессорам? Вспышками непристойности в форме жестоких шуток и в конечном итоге – убийством Мюррея Франклина в прямом эфире. Но, возможно, как настаивает Джокер, «юмор субъективен».

Джокер и несправедливость

Юмор действительно может быть субъективным, но субъективно ли человеческое страдание? Мы можем представить себе боль других, потому что знаем, что, когда мы страдаем, мы чувствуем боль, грусть и безнадежность. Симона Вейль верила, что каждый человек священен. Но в чем же заключается эта святость?

«Хотя для меня он священен целиком, он не является святым во всех отношениях и с любой точки зрения. Он не является святым в той мере, в какой у него длинные руки, голубые глаза или, вероятно, банальные мысли. И не как герцог, если он таковым является, и не как мусорщик, если он им является»[277].

Священным человека делает не статус или атрибуты, а знание или осознавание того, «что ему был причинен вред». Вейль утверждала, что устойчивое психическое состояние всего человечества – это ожидание, надежда на то, что оно будет подвержено человеческому добру, а не человеческому злу.

Что мы должны рассматривать как человеческое зло в эти неопределенные времена? Насилие и преступность? Война и террор? Безусловно. Как насчет экономической и социальной несправедливости? Должен ли небольшой процент людей обладать подавляющей частью богатства? Как насчет неравенства? Должно ли то, что вы чем-то отличаете от других, быть причиной того, что вы не можете найти хорошую работу или приобрести собственный дом? Подобные проблемы занимают центральное место в Готэме, представленном в «Джокере».

Жижек, следуя работам Вейль, считает, что в стремлении к богатству и процветанию нет ничего плохого, если оно «позволяет индивиду достичь независимости от других»[278]. Но, как предупреждает Вейль, желание может быть безграничным. Хотим ли мы утолить свою обычную жажду или же нам хочется Coca-Cola, дизайнерской одежды и роскошных автомобилей? Жижек и Вейль сходятся во мнении, что цель должна заключаться в том,