из них эти обстоятельства «синтезировали» в уникальную фигуру Джокера. Другими словами, Джокер является результатом совокупности патогенных обстоятельств, но эти обстоятельства могут быть описаны как причины этого уникального персонажа только в ретроспективе, когда Джокер уже здесь. В одном из ранних романов о Ганнибале Лектере утверждение о том, что чудовищность Ганнибала является результатом неблагоприятных обстоятельств, отвергается: «С ним ничего не случилось. Случился он сам».

Однако можно (и нужно) трактовать Джокера и в противоположном смысле и утверждать, что действие, определяющее главную фигуру как «Джокера», является автономным актом, посредством которого он преодолевает объективные обстоятельства своей ситуации. Он отождествляет себя со своей судьбой, но это отождествление – свободный поступок: в нем он позиционирует себя как уникальный субъективный феномен…[249] Мы можем обнаружить это изменение в определенный момент фильма, когда герой говорит: «Знаешь, что забавно? Что смешит меня? Я думал, что моя жизнь – это трагедия. Теперь я понимаю: это гребаная комедия». Из-за этого поступка Джокер, может, и не высокоморальный, но он определенно этичен. Следует обратить внимание на точный момент, когда Артур произносит это: стоя у кровати своей матери, он берет ее подушку и этой подушкой душит свою мать. Кто же тогда его мать? Вот как Артур описывает ее присутствие: «Она всегда говорит мне: „Улыбайся и делай счастливое лицо“ Говорит, я послан нести радость и смех». Разве это не материнское суперэго в чистом виде? Неудивительно, что она зовет его Радость, а не Артуром. Он избавляется от власти своей матери (убивая ее), полностью отождествляя себя с ее приказом смеяться.

Мораль регулирует то, как мы относимся к другим людям с точки зрения нашего общего блага, в то время как этика касается нашей верности Делу, которое определяет наши желания, благонравность, которая выходит за рамки принципа удовольствия. Мораль в своем основном смысле не противоречит общественным обычаям; это вопрос того, что в Древней Греции называлось эвмонией, гармоничным благополучием общества. Следует вспомнить, как в начале «Антигоны» хор реагирует на известие о том, что кто-то (на данный момент мы еще не знаем, кто именно) нарушил запрет Креонта и совершил погребальный обряд над телом Полиника. Именно сама Антигона неявно осуждается как «изгнанница без города», совершающая чрезмерные демонические действия, нарушающие гармонию государства, что полностью подтверждается в последних строках пьесы: «Человеку сознание долга всегда – /Благоденствия первый и высший залог/ Не дерзайте ж заветы богов преступать/ А надменных речей беспощадная спесь/ Беспощадным ударом спесивцу воздав/ Хоть на старости долгу научит»[250].

С точки зрения эвмонии Антигона определенно демоническая/зловещая. Ее вызывающий поступок выражает позицию непомерной требовательности, нарушающей «прекрасный порядок» города; ее безусловная этика нарушает гармонию полиса и как таковая находится «за пределами человеческих связей». Ирония заключается в том, что, хотя Антигона представляет себя как хранительницу древних законов, поддерживающих человеческий порядок, она ведет себя как причудливое и беспощадное чудовище. В ней определенно есть что-то холодное и жуткое, о чем свидетельствует контраст между ней и ее сестрой Исменой, которая полна теплоты и человечности. И в этом же смысле Джокер этичен, но не нравственен.

Следует также обратить внимание на фамилию Артура, Флек, которая в переводе с немецкого означает пятно. Артур – это дисгармоничное пятно на общественном устройстве, которому нет в нем должного места. Однако позорным его делает не только его жалкое маргинальное существование, но прежде всего особенность его личности, его склонность к навязчивым и неконтролируемым приступам смеха. Статус этого смеха парадоксален: он в буквальном смысле экстимен (если использовать неологизм Лакана), интимен и открыт. Артур настаивает на том, что он формирует саму его суть: «Помнишь, ты говорила мне, что мой смех – это болезнь? Что со мной что-то не так? Все так. Это настоящий я». Но именно как таковой он является внешним по отношению к нему, к его личности, переживается им как автономизированный частичный объект, который он не может контролировать и с которым он в конечном итоге полностью отождествляет себя – яркий пример того, что Лакан называл «идентификацией с симптомом» (или, точнее, «синтомом»: не носителем смысла, не закодированным посланием бессознательного, а шифром наслаждения, элементарной формулой субъектного наслаждения). Парадокс здесь в том, что в стандартной эдиповой схеме именно фигура Отца позволяет индивиду вырваться из тисков материнского желания; в случае Джокера отцовская функция полностью отсутствует.

Фильм не только раскрывает социально-психологическое происхождение Джокера, но и подталкивает к осуждению общества, в котором протест может принять форму только племени, возглавляемого Джокером. В фильме присутствует личностный момент хода Джокера, но из-за него не возникает новой политической субъективности: в конце фильма мы видим Джокера в качестве нового вождя племени, но без политической программы, а просто со взрывом негатива. В своем разговоре с Мюрреем Артур дважды настаивает на том, что его поступок не является политическим. Ссылаясь на его клоунский грим, Мюррей спрашивает его: «Ну, а что это за грим? Вы участвуете в протесте…?» Ответ Артура: «Нет. Я не верю во все это. Я ни во что не верю. Так лучше для моего номера». И, еще раз, позже: «…политика тут не причем. Я лишь пытаюсь рассмешить людей».

Поэтому в New York Times А. О. Скотт упускает суть, когда называет «Джокера» «историей ни о чем»: «Внешний вид и звук <…> ассоциируются с серьезностью и глубиной, но фильм невесомый и поверхностный»[251]. В Джокере фактически нет «серьезности и глубины» в его окончательной позиции. Его бунт «невесомый и мелкий», и этот совершенно отчаянный поступок – ключевой момент в фильме. Во вселенной фильма нет левых радикалов; это просто плоский мир глобального насилия и коррупции. Благотворительные мероприятия изображаются такими, какие они есть: если бы там присутствовала фигура матери Терезы, она бы наверняка приняла участие в благотворительном мероприятии, организованном Уэйном, – гуманитарном развлечении для привилегированных богачей. Однако трудно представить себе более глупую критику «Джокера», чем упрек в том, что в нем нет позитивной альтернативы «восстанию Джокера». Только представьте себе фильм, снятый в таком ключе: поучительная история о том, как бедные, безработные, не имеющие медицинской страховки, жертвы уличных банд и жестокости полиции и т. д. организуют ненасильственные протесты и забастовки, чтобы мобилизовать общественное мнение. Это была бы новая, не расовая версия Мартина Лютера Кинга… и чрезвычайно скучное кино, лишенное безумных эксцессов «Джокера», которые делают этот фильм таким привлекательным для зрителей.

Здесь мы касаемся сути вопроса: так как приверженцам Левых идей очевидно, что такие ненасильственные протесты и забастовки – это единственный способ действовать, то есть оказывать эффективное давление на