темных истоках истории о Бэтмене, об истоках, которые оставаться в тени, чтобы миф о Бэтмене существовал. Представим Джокера без отсылок к мифу о Бэтмене – всего лишь как историю пострадавшего ребенка, надевающего маску клоуна, чтобы выжить в своем трудном положении. Это просто не сработало бы, так как получилась бы очередная реалистичная драма. Вспомним также, что Time Out описал «Джокера» как «по-настоящему кошмарное отражение позднего капитализма», назвав его «социальным хоррором». До недавних пор это невозможно было представить: сочетание двух совершенно несовместимых жанров – реалистичного изображения социального неблагополучия и фантастического фильма ужасов, сочетание которых, конечно, работает только в том случае, если социальная реальность приобретает черты фильма ужасов[243].

Три основные точки зрения на фильм, выраженные в СМИ, идеально отражают трехчастное деление нашего политического пространства. Консерваторы переживают, что это может спровоцировать зрителей на акты насилия. Политкорректные либералы разглядели в нем расизм и другие клише (уже в начальной сцене компания мальчиков, которые избивают Артура, – чернокожие), плюс сомнительное увлечение слепым насилием. Левые одобряют, что в фильме верно переданы условия роста жестокости в нашем обществе. Но действительно ли «Джокер» подталкивает зрителей к подражанию действиям Артура в реальной жизни? Абсолютно нет, по одной простой причине: Артур-Джокер не является персонажем, с которым зритель должен себя ассоциировать. Фактически весь фильм построен на принципе, что для нас, зрителей, невозможно отождествлять себя с этим персонажем. Он остается «чужим» до самого конца.

Еще до выхода «Джокера» на экраны СМИ предупреждали общественность, что фильм может спровоцировать жестокость. Само ФБР особенно отмечало, что фильм может подтолкнуть к жестокости «клоунцелов» (clowncels) – подгруппу инцелов, восхищающихся и подражающих таким клоунам, как Пеннивайз из «Оно» и Джокер. (Не поступило ни одного сообщения о насилии, вызванном этим фильмом.) После того как фильм вышел в прокат, критики не знали, к какой категории его отнести. Является ли «Джокер» развлекательным фильмом (как и другие фильмы из франшизы о Бэтмене), глубоким исследованием происхождения патологической жестокости или примером фильма из разряда социальной критики? Со своей радикально левой точки зрения Майкл Мур счел «Джокера» «своевременным проявлением социальной критики» и «превосходной иллюстрацией последствий нынешних социальных проблем Америки». Исследуя процесс становления Артура Флека Джокером, фильм подчеркивает роль банкиров, крах системы здравоохранения и разделение между богатыми и бедными. Поэтому Мур прав, высмеивая тех, кто боялся выхода фильма на экраны: «Наша страна глубоко в отчаянии, наша Конституция разорвана в клочья, маньяк-мошенник из Куинса имеет доступ к ядерному вооружению, но по какой-то причине нам следует бояться этого фильма… Бо́льшая опасность для общества может быть в том, что вы НЕ посмотрите этот фильм… Это фильм не про Трампа. Это фильм про Америку, которая дала нам Трампа, – Америку, которая хочет помогать изгоям, нуждающимся». Следовательно, «…страх и шумиха вокруг “Джокера” – уловка. Это отвлекающий маневр, мешающий нам увидеть настоящую жестокость: 30 миллионов американцев без медицинской страховки, женщины – жертвы насилия, дети, живущие в страхе, – вот истинные проявления насилия».

Однако «Джокер» не только отражает современную Америку, но и ставит «неудобный вопрос»: «Что, если однажды угнетенные решат дать отпор? И я говорю не про онлайн-опросы для голосования. Люди обеспокоены, что фильм может быть слишком жестоким для них. Серьезно? Учитывая все, через что они проходят в реальной жизни?» Короче говоря, фильм пытается «понять, почему безобидные люди превращаются в Джокеров, после того как перестают сдерживаться». Вместо того чтобы спровоцироваться на насилие, зритель «поблагодарит этот фильм за то, что он пробудил в вас новое желание – не бежать к ближайшему выходу, спасая свою шкуру, а остаться, сражаться и сосредоточить внимание на той ненасильственной силе, которая находится в ваших руках каждый день»[244].

Но так ли это на самом деле? «Новое желание», о котором говорит Мур, – это не желание Джокера: чтобы увидеть это, необходимо обозначить психоаналитическое различие между влечением и желанием. Влечение навязчиво-повторяемо: в нем мы попадаем в петлю, возвращаясь снова и снова в одну и ту же точку, в то время как желание совершает разрыв, открывая новое измерение. Джокер остается под действием влечения: в конце фильма он беспомощен, и его всплески жестокости – всего лишь бессильные выражения ярости, являющиеся проявлением его фундаментального бессилия. Для того чтобы возникло «желание», описанное Муром, нужно сделать еще один шаг. Необходима дополнительная смена позиции субъекта, если мы хотим перейти от вспышек Джокера и стать тем, кто способен «выстоять, сражаться и сосредоточить внимание на той ненасильственной силе, которая находится в ваших руках каждый день». Когда вы осознаете эту силу, вы сможете отказаться от грубого физического насилия. Парадокс заключается в том, что вы становитесь по-настоящему жестокими (в том смысле, что представляете угрозу существующей системе) только тогда, когда отказываетесь от физического насилия.

Это не значит, что поступок Джокера – тупик, которого следует избегать. Это в некотором роде феномен Малевича – сведение к изначальной точке протеста. Известный «Черный квадрат» Малевича на белом фоне – это не какая-то саморазрушающаяся пропасть, которую мы должны остерегаться, чтобы не быть ею поглощенными, а точка, через которую мы должны пройти, чтобы начать сначала. Это момент влечения к смерти, который открывает пространство для сублимации. И подобно тому, как в своих минималистских работах вроде «Черного квадрата» Малевич сводил живопись к базовой оппозиции рамы и фона, Джокер сводит протест к его чистой, лишенной содержания саморазрушительной форме. Необходим дополнительный поворот, чтобы перейти от влечения к желанию, оставить позади нигилистическую позицию саморазрушения, чтобы превратить эту нулевую точку отсчета в новое начало. Однако урок Джокера заключается в том, что мы должны пройти через нулевую точку, чтобы избавиться от иллюзий, присущих существующему порядку.

Помимо всего прочего, наше погружение в темный мир Джокера избавляет нас от иллюзий политкорректности и упрощения. В этом мире никто не может серьезно воспринимать идею о том, что молчаливое согласие на сексуальные отношения делает их по-настоящему обоюдными: «дискурс согласия» сам по себе является огромным притворством. Это наивная попытка набросить аккуратный, понятный, эгалитарный язык социальной справедливости на темную, тревожащую, беспощадно жестокую и травматичную сферу сексуальности. Люди не знают, чего они хотят, их тревожит то, что они желают, они желают то, что ненавидят, и так далее до бесконечности. Можно легко представить, как с диким смехом Джокер реагирует на утверждение, что «это было по обоюдному согласию, а значит, все хорошо», – потому что таким образом его мать разрушила его жизнь… И точно так же, как Джокер (по большому счету жертва насилия) отверг бы согласие как оправдание, он отверг