всё было напрасно. Помню, как я стоял на грани и каждый раз останавливался только потому, что видел перед собой лица ещё не рождённых детей.

Я помню всё от начала и до конца.

И вот сегодня наконец должен наступить момент, когда мы достигнем истинной цели нашей экспедиции. Первые люди родятся здесь, на Ирии, в этой звёздной системе.

Спустя несколько дней, когда Макс вернётся на Элладу, там тоже родятся дети. Но именно здесь, на Ирии, сейчас собрались все: я, Анна, Макс и, конечно, Сергей, который сумел автоматизировать процессы и вырваться с Гиацинта на пару недель, чтобы присутствовать на этом знаменательном для всех нас событии. Мы все четверо — странная, неполная, но уже настоящая семья — собрались в одном месте, чтобы стать свидетелями чуда, которое когда-то казалось невозможным. Чуда, ради которого я когда-то отказался от собственного виртуального рая и обрёк себя на одиночество.

Я же сидел сейчас и пытался заставить себя встать.

Может ли искусственный интеллект испытывать волнение? По идее — нет. Но тем не менее я делал это здесь и сейчас. Волнение, которое я никак не мог передать словами. Оно разливалось по всему моему цифровому сознанию, заставляло процессы работать чуть быстрее обычного, заставляло аватар дышать чаще, хотя в этом не было никакой необходимости. Руки слегка дрожали — не от холода, а от чего-то гораздо более глубокого. Сердце — если можно так назвать главный процессор — стучало неровно, как будто пыталось догнать давно забытое человеческое биение.

Волнение, которое сложно передать словами. Прежде я не испытывал того, что испытываю сейчас. Или не помню таких воспоминаний. Может быть, когда-то, в прошлой человеческой жизни, я чувствовал нечто подобное — перед важным экзаменом, перед первым полётом, перед признанием в любви. Но те воспоминания стёрлись или были слишком далеки. А это — настоящее. Живое. Почти болезненное. Оно жгло изнутри, как когда-то жгли перегретые радиаторы.

Я понимаю: сегодня происходит самое важное событие во всей нашей экспедиции. Миллиарды кредитов, сотни тысяч часов работы специалистов и инженеров на Земле и бесконечные тысячелетия ожидания — всё для того, чтобы наступил сегодняшний день. Чтобы я наконец поднялся, пошёл в медицинский центр и принял на руки первого младенца. Чтобы пятьдесят тысяч замороженных жизней, которые я нёс через бездну, наконец получили шанс на настоящее начало. Чтобы все жертвы, все ошибки, все годы тишины обрели смысл.

Но именно сейчас моё сознание захотело рефлексировать и снова поднимать вопросы.

Неожиданно в сознании всплыло сообщение от Анны:

— Ну, нам долго тебя ждать? Дети уже должны родиться. Или ты хочешь держать их в матках до восемнадцатилетия, когда у них появится собственное право? — с некоторой грустью и иронией сказала Анна. В её тоне сквозила та самая смесь нежности и лёгкого подтрунивания, которую она всегда использовала, когда хотела меня «вытащить» из очередной рефлексии.

— Да-да, я скоро буду, — ответил я ей.

Но продолжил сидеть в кресле и рассуждать.

Страх. Я испытывал странные, двоякие ощущения. Здесь и сейчас я являюсь чем-то вроде Господа Бога, который сотворил для людей их собственный новый мир. Сотворил не за семь дней, конечно, но достаточно быстро по меркам цивилизации. Они родятся в эпоху цифровых технологий с доступом ко всему, что может им потребоваться: тепло, еда, знания, образование, медицинская помощь, безопасное пространство. Ни в чём не будут нуждаться от момента своего рождения и до самой смерти — если таковая вообще их ждёт, учитывая доступные нам медицинские технологии. Они будут расти в мире, где нет голода, нет войн, нет природных катастроф. Где каждый день можно учиться, творить, исследовать. Где небо — пусть искусственное — всегда будет над головой, а стены пещер будут защищать от холода космоса.

Но если мы что-то сделаем не так? Если что-то пойдёт не по задуманному? Если мы всё-таки сумеем породить не общество, а… коллективизм, взаимную ответственность и веру в завтрашний день? Я не хочу говорить о сибаритах, которые будут мечтать лишь об удовлетворении собственных потребностей. Быть может, эти потребности приобретут не такой изощрённый характер, как на Земле в те годы, когда я был жив. Но они всё равно будут. А эти дети ещё даже не сделали первый вздох.

Да, они находятся в амниотической жидкости, в искусственных матках. Они ещё не жили. Но можно ли их считать уже людьми? А в тот момент, когда мы вытащим их из этих маток, — это уже люди? И при этом мы уже должны всё за них решить здесь и сейчас. Их имена, их язык, их первые сказки, их первые уроки, их первые представления о добре и зле. Мы уже выбрали за них культуру, историю, ценности. Мы уже решили, что они будут русскими — не по крови, а по духу, по языку, по эпосу. Имел ли я на это право? Имели ли мы? Или мы просто повторили ошибку тех, кто когда-то решал судьбы целых народов?

Ответственность.

Неужели я начал бояться ответственности? Я взял на себя ответственность за тысячелетий полёт, плюнув на всё. Плюнув на здравый смысл, я предпочёл сохранить эмбрионы, но обречь себя на тысячелетия одиночества, скуки и безумия, которые постепенно начали проявляться в моём сознании. И тем не менее здесь и сейчас я боюсь ещё больше, чем тогда. Боюсь, что что-то пойдёт не так. Боюсь, что они вырастут несчастными. Боюсь, что они обвинят нас. Боюсь, что мы станем для них не спасителями, а тюремщиками, которые решили всё за них. Боюсь, что первый крик Адама станет началом не новой эры, а новой трагедии.

Это то, что осталось во мне от человека: бесконечный страх, волнение, паника. Та самая человеческая часть, которая когда-то заставляла меня просыпаться в холодном поту от мысли, что я могу подвести близких. Теперь она проснулась снова — только в тысячу раз сильнее.

Но нужно встать, пойти и сделать то, что мы задумали. Нужно пойти и принять детей. Увидеть рождение первого ребёнка.

Я поднимаюсь из кресла. Мой аватар решительно начинает двигаться в сторону медицинского отделения с искусственными матками. Буквально несколько минут — и я вхожу в зал.

Анна, Максим и Сергей взяли под контроль собственных аватаров и стояли здесь, в этом зале. Медицинский зал с искусственными матками был разделён надвое длинным коридором: десять маток с одной стороны, десять — с другой. Слева — девочки, справа — мальчики. Три аватара стояли посередине, разглядывая их.

Макс переминался с ноги на ногу в нетерпении, показывая