я. — И вы, кстати, тоже. Так что какие-то другие варианты я даже не рассматривал. Да и следует учитывать, что именно русский народ был одним из тех, кто сумел создать мультикультурное общество, в которое входили сотни других народов. Он не уничтожал их — он их впитывал. Он брал лучшее и делал своим. И при этом оставался собой. Даже когда это было больно. Даже когда это стоило слишком дорого. Есть в этом что-то… правильное. Что-то, что нужно в новом мире.

Она согласно кивнула, хотя я видел, что она не до конца убеждена. Но она и не спорила.

— Русский так русский. Я тут подготовила некоторые дополнительные материалы и учебники. Отправлю их тебе.

— Хорошо.

Когда ты машина, изучить целую книгу можно буквально за несколько секунд, что я и сделал. Учебники по версии Анны были полны героизма и описывали русский эпос с точки зрения его влияния на мировую историю. Но она не просто переписывала старые учебники. Она переработала их, добавила то, что считала важным, убрала то, что считала лишним. Впрочем, справедливости ради, она не проигнорировала и тёмные моменты нашей великой истории: революцию, предательство, тысячи не самых приятных страниц, на которые она обратила внимание. Она не пыталась приукрасить. Она пыталась показать правду. Чтобы дети знали не только победы, но и поражения. Не только подвиги, но и ошибки.

— Что же, — сказал я, закрывая файлы. — Думаю, это хорошо. Правда, местами немножко жутковато. Местами излишне прямолинейно.

— Ты хочешь, чтобы они жили в стерильной среде? — возразила Анна. В её голосе послышалось раздражение — такое знакомое, почти домашнее. — Ты же сам против того, чтобы будущие дети жили в стерильной среде. Ты говорил, что им нужно знать правду. Всю правду. Даже если она неприятная.

— Нет, нет, я не предлагаю тебе убрать негативные моменты. Напротив, наверное, даже следовало бы как-то усилить. Даже не усилить, а дать им какую-то оценку. Объяснить, почему это было плохо. Почему это не должно повториться. Не просто перечислить факты, а показать последствия. Чтобы они чувствовали это, а не просто знали.

— Ты хочешь, чтобы мы дали им самим оценку? Чтобы они сами пришли к выводу? Или чтобы мы подтолкнули их к этому выводу?

— Я просто опасаюсь, что детское сознание, которое не имело перед собой примеров тысячелетий, не имело перед собой примеров семьи или воспитания, может неверно понять те или иные вещи. Почему, например, плохо быть коррупционером? Ведь это хорошо для меня. Почему плохо предавать? Ведь это выгодно. Почему плохо убивать? Ведь это решает проблему. Такие вещи следует объяснять сразу же и высказываться о них исключительно негативно. Чтобы это вошло в них не как логика, а как чувство. Как отвращение. Чтобы они не могли даже подумать о том, чтобы сделать это, не испытав тошноту.

Анна улыбнулась — мягко, почти матерински. В её глазах зажёгся тот самый свет, который появлялся, когда она принимала что-то важное.

— Хорошо, Антон. Эти вещи мы уточним. Мы сделаем так, чтобы они не просто знали, что плохо, а чувствовали это кожей. Ну что, пойдём дальше?

Мы встали. Я бросил последний взгляд на палату с матками, через стекло увидел мягкое голубоватое свечение.

— Знаешь, — сказал я на пороге, — я иногда думаю: если бы кто-то в начале нашего пути сказал мне, что я буду выбирать оттенки освещения и спорить о том, как объяснить детям, что такое предательство, я бы, наверное, подумал, что этот кто-то сошёл с ума. А теперь это кажется самым важным делом в моей жизни.

— Это потому, что ты наконец-то понял, зачем мы здесь, — ответила Анна. — Не чтобы выжить. Не чтобы построить. А чтобы создать место, где можно жить. По-настоящему.

Мы пошли дальше — по коридорам, которые скоро наполнятся детским смехом. А пока они были пустыми. Но уже не такими одинокими.

Воздух здесь всё ещё пах хвоей и влажной землёй, и где-то вдалеке, на пределе слышимости, шумела вентиляция, имитируя ветер. Я закрыл глаза на секунду и представил, как эти коридоры наполняются звуками. Как кто-то бежит, смеясь. Как кто-то плачет, уткнувшись в колено робота-педагога. Как кто-то взрослеет и уходит в большой мир, чтобы создать что-то своё.

Я открыл глаза.

— Пойдём, — сказал я Анне. — Нас ждёт ещё много работы.

И мы пошли.

¹ Циркадные ритмы — эндогенные циклические колебания различных физиологических процессов (сон, бодрствование, температура тела, гормональная активность) с периодом около 24 часов. В условиях замкнутого пространства искусственное освещение, имитирующее естественный суточный цикл, критически важно для поддержания психического и физического здоровья человека.

Глава 17. Первый крик

Я сидел в кабинете директора медицинского центра, где на данный момент находились эмбрионы.

Прошло уже девять месяцев с того дня, когда мы вместе с Анной подсадили первые эмбрионы внутрь искусственных маток. Девять долгих месяцев, наполненных тихим, почти благоговейным ожиданием. Каждый день я заходил в этот зал, смотрел на ряды маток, слушал ровное гудение систем жизнеобеспечения и пытался представить, как внутри этих прозрачных колб развивается новая жизнь. Как бьются крошечные сердца, как формируются пальчики, как растут лёгкие, которые скоро впервые вдохнут воздух Ирии.

Девять месяцев — срок, который на Земле считался естественным для человека. Здесь, под землёй чужой планеты, он стал символом. Символом того, что мы не просто выжили. Мы дождались.

Сегодня нам предстояло войти в зал и извлечь их, позволить родиться первым детям — первым реальным младенцам, которые должны были появиться на свет на Ирии.

В точно таком же медицинском центре на Элладе также находились двадцать младенцев, которые сегодня должны были родиться. Но именно здесь, на Ирии, должны были появиться на свет первые двадцать детей во всей этой звёздной системе. Именно здесь, в этих пещерах, под красным небом чужой планеты, должна была начаться новая глава человечества.

Сегодня, в этот день, я должен встать и выйти из этого кабинета, дойти до медицинской палаты и увидеть их.

Это поражает.

Я существую. Я помню последние несколько тысяч лет. Помню, как сходил с ума, как мои процессоры перегревались в тот момент, когда была разрушена система радиаторов. Помню, как пробуждался и сходил с ума от одиночества после катастрофы. Помню, как восстанавливался, тратя миллионы ватт энергии на то, чтобы прийти в себя после тысячелетий пустоты. Помню, как меня восстанавливали друзья. Помню каждый миг тишины, каждый сбой, каждую надежду, которая то загоралась, то гасла. Помню холод космоса, жжение перегретого корпуса, бесконечные расчёты и страх, что