я перебираю варианты, сравниваю, как свет падает на стены, как он отражается от поверхностей. Я потратил три дня на то, чтобы подобрать цвет. Это была совершенно нерациональная трата вычислительных мощностей. Но я не мог иначе.

— И почему ты выбрал этот? — спросила Анна.

— Потому что он похож на утро. На то утро, когда ты просыпаешься и знаешь, что впереди целый день. Что ничего плохого не случится. Что можно просто лежать и смотреть, как свет пробивается сквозь шторы. Я хочу, чтобы первый свет, который увидят эти дети, был именно таким.

Анна ничего не сказала. Она просто положила руку на моё плечо и слегка сжала.

И вот-вот в эти матки должны были начать помещать первых эмбрионов. Десять девочек и десять мальчиков. Мы решили, что первая группа колонистов будет именно такой: пятьдесят на пятьдесят, пропорционально по полу, и небольшая, чтобы несколько роботов-педагогов смогли с ней справиться. Торопиться нам особо некуда. Нашу цивилизацию ждут впереди тысячелетия, и если мы растянем процесс воспроизводства людей хоть на сто лет, хоть на тысячу — это не станет серьёзной проблемой. Зато мы сможем всё проконтролировать. Увидеть, как растут первые. Как они реагируют на мир. Как они учатся доверять. Как они учатся любить. И самое главное: если что-то пойдёт не так — мы всегда сумеем повторить. Сделать лучше. Поэтому торопиться было некуда. Но и ждать больше не хотелось.

Мы подошли к одной из маток. Рядом находился медицинский робот с эмбрионом в руках — крошечная капсула, внутри которой уже теплилась жизнь. Несколько сотен клеток. Ещё не человек. Но уже человек. Я смотрел на эту капсулу и думал о том, сколько тысяч лет потребовалось, чтобы эти клетки оказались здесь. Как много было потеряно. Как много было выиграно.

— Ну что, начинаем? — сказал я, посмотрев на Анну. В моём голосе не было уверенности. Было что-то другое — трепет.

Медицинский робот вставил картридж с эмбрионом в специальный паз, после чего искусственная матка закрылась и поглотила его. Спустя мгновение внутри появился эмбрион — едва видная точка в золотистой жидкости. По сути, его можно было рассмотреть лишь используя наше механическое зрение — в реальности это было всего несколько сотен недифференцированных клеток. Но мы оба знали: это уже не просто клетки. Это уже душа. Это уже будущее. Это — ответ на все вопросы, которые мучили нас в темноте.

— Как его назовём? — спросила она, внимательно рассматривая едва видную точку в жидкости. В её голосе была нежность — та самая, которую она обычно прятала за иронией и усталостью. Та самая, которую она, возможно, сама не замечала.

— Пока не знаю. Но первыми по идее должны быть Адам и Ева.

— А это у нас кто? — она указала на матку. — Девочка?

— Да.

— Хорошо, пусть будет Евой.

Она совсем по-человечески приложила ладонь к стеклянной крышке матки. Она вздохнула — глубоко, почти болезненно — и сказала:

— Неужели мы всё это сделали? Неужели мы достигли, дошли до этой цели?

Я положил руку ей на плечо — аватар почувствовал тепло её плеча, хотя это было всего лишь программное ощущение. Но в этот момент оно казалось настоящим. Может быть, потому что мы оба хотели, чтобы оно было настоящим.

— Это лишь ещё один важный шаг. Впереди задачи гораздо более ответственные. Мало просто родить их и дать возможность дышать своими лёгкими. Человек — это не про роботов, не про биологию. Человек — это про душу. Про то, что он будет видеть перед собой. Про то, кем он решит стать. Про то, кого он полюбит. Про то, за что он будет готов умереть. И мы должны будем показать им всё это. Каждый день. Каждый час. Без права на ошибку.

Она медленно кивнула.

— Ну, давай посадим остальных детишек и пойдём дальше.

Вся процедура заняла ещё пятнадцать минут, и вот двадцать искусственных маток заполнены. В каждой — крошечная искра жизни. В каждой — будущее. Я проходил вдоль рядов, останавливаясь у каждой матки, проверяя показатели, хотя знал, что они идеальны. Но я всё равно проверял. Потому что это были они. Не просто цифры. Не просто данные. Они.

— Знаешь, — сказал я, останавливаясь у последней матки, — когда мы только начинали этот полёт, я думал, что моя главная задача — довести корабль до цели. А потом я думал, что главное — выжить. Потом — построить колонию. А теперь я понимаю, что главное только начинается. И это страшнее всего, что было раньше.

— Страх — это хорошо, — ответила Анна. — Страх значит, что тебе есть что терять.

Мы вышли из палаты и пошли дальше. В этом здании был собственный административный корпус. В одном из помещений, по задумке, в будущем будут работать живые колонисты, отвечающие за дальнейшее размножение, и им нужны были офисы — настоящие, с окнами (пусть даже искусственными), со столами, со стульями, с видом на коридор. Я уже представлял, как здесь будут сидеть взрослые, обсуждать графики работы сотрудников, список необходимых комплектующих и расходников. Обычная жизнь. Такая простая. Такая сложная.

Мы разместились в директорском кабинете — большом, светлом, с панорамным окном, за которым сейчас был только тёмный зал, но когда-нибудь там будет сад. Искусственный, но сад. С деревьями, с травой, с дорожками, по которым можно гулять. Я заказал этот проект ещё год назад, когда понял, что хочу, чтобы у детей был не просто коридор, а место, куда можно выйти и почувствовать себя на улице.

— Я всё хотела поговорить, Антон, — начала она, садясь в кресло напротив меня. В её голосе снова появилась та серьёзность, которую она обычно надевала, как броню, когда собиралась обсуждать что-то важное. — Почему ты выбрал русскую культуру как базовый эпос?

Я пожал плечами — привычный жест, который уже стал частью меня, хотя я не был уверен, откуда он взялся. Может быть, из тех старых воспоминаний, которые я не мог проверить, но которые продолжали жить во мне.

— Ну а почему нет? Чем она хуже других? Чем она лучше? Я не знаю. Я не выбирал её разумом. Я просто… чувствовал, что это правильно.

— На Земле были сотни культур, тысячи, — продолжала она, не отводя взгляда. — Сотни из них стали мировыми, оставили сильный отпечаток в истории. Греки, римляне, китайцы, японцы, арабы, индейцы, африканцы… Каждая из них прошла через взлёты и падения, через величие и позор. Но ты предпочёл именно русских. Почему? Только потому, что ты когда-то был русским?

— Я мыслю по-русски, — ответил