холоднее. Как будто часть тебя… ушла куда-то. Ты смотришь на меня, но не видишь. Ты здесь, но тебя нет.

Я хотел возразить, сказать, что она ошибается, что всё хорошо. Но не хотел этого делать. Не потому что она была права. Просто я сегодня опять убивал, и вчера тоже, и завтра, чувствую, тоже буду этим заниматься. Ведь демоны со смертью Караша не отступили, они, наоборот, полезли в наступление ещё более яростно.

Затем будут монстры, символизирующие омерзение ко всему человеческому и выпрыгивающие из разломов, дающие нам путаницу в боях, которые не прекращаются, сбор трофеев и прочая дрянь, которую мы так «любим».

Вся моя жизнь превратилась в какой-то истошный крик, и как же сильно я устал от этого всего. Надоело принимать на себя ответственность за чужие жизни, за бесконечную череду смертей.

С моей психикой тоже не лады. Смотря в лица людям, чьи родные погибли от демонов, сражаясь со мной бок о бок… Погибли по причине того что я не смог их спасти, был недостаточно быстр и силён, не смог прикрыть… Я думаю о чём-то другом, отстранённым. О еде в инвентаре, например, о родительской ответственности, о собственных проблемах.

Понятно, что это перебор. Люди не могут быть настолько чувственными к каждому, это банально психологически невозможно. И пускай одни называют меня героем, я начинаю называть себя самой гнусной мразью.

Часть меня действительно ушла. Осталась где-то в тех разломах, на полях битв, в горах трупов, которые я оставил за спиной. Та часть, которая умела смеяться, радоваться, чувствовать что-то кроме холодной необходимости убивать.

Даже сейчас, мне искренне, стоит признаться себе самому, — хочется послать Киру куда подальше. Но я всё же взрослый человек и не стану поддаваться сиюминутному желанию.

— Прости, — сказал я. — Мне нужно время. Когда всё закончится…

— Закончится ли? — перебила она. — Лёш, посмотри на себя. Ты же не остановишься, даже если война закончится завтра. Ты…

Я промолчал, потому что ответа не было.

Мы легли спать, но я не мог уснуть. Лежал, глядя в потолок, слушая тихое дыхание Киры рядом. Моя рука лежала на её животе, чувствуя еле заметные толчки — наш сын шевелился.

Сын. У меня будет сын. Ребёнок, который вырастет в этом мире. В мире, где демоны могут появиться в любой момент, где смерть ходит по улицам, где выживают только сильные.

Я должен защитить его. Защитить Киру. Защитить всех.

Но для этого нужна сила, которую я не мог получить из-за того что демонов нужно было постоянно убивать, и давали они опыта совсем крохи, как и не прокачивали мои навыки толком. Не мог зайти в разлом даже когда хотел этого сам, бред полный, одним словом…

Следующая неделя была очередным размытым пятном боли, крови и бесконечной резни, после чего я сломался окончательно, забил на всё и полез в первый попавшийся разлом, даже не посмотрев его описания.

Но тут же вышел, влепив себе отрезвляющую пощёчину перед этим. Нельзя сдаваться вот так, я должен продолжить сражение…

Срочный вызов пришёл глубокой ночью, когда я дремал в окопе в мире Лавр, прислонившись к холодному системному камню построенного нами укрепления.

[Кира]: Лёша. Роды начались. Приезжай. Пожалуйста.

Я прочитал сообщение дважды, не веря собственным глазам. Слишком рано. Ещё две недели должно было быть. Но Система не спрашивала разрешения, и жизнь тоже.

Я передал командование Морфею и рванул к порталу. В Борисоглебске сейчас был рассвет — но город не спал.

Роддом превратили в одно из крыльев городской больницы, которую, в свою очередь, наполовину переделали под военный госпиталь. Запах антисептика тут же ударил в нос. В коридорах на носилках лежали раненые, восстанавливающиеся после лечилок. Медсёстры сновали между палатами, но все подвинулись и подобрались, когда я появился. Люди тянули ко мне руки, шептали имя, просили остановиться, но я спешил.

Киру я нашёл в родильном отделении на третьем этаже. Она лежала на кровати, бледная, с мокрыми от пота волосами, прилипшими ко лбу. Рядом суетилась акушерка — пожилая женщина с усталыми и добрыми глазами.

— Лёш, — выдохнула Кира, увидев меня. — Ты пришёл…

Я подошёл, взял её за руку. Она сжала мою ладонь с силой, невольно вложив в этот жест характеристики, но я не дрогнул. Всё же разница у нас сейчас в уровнях слишком велика.

— Конечно пришёл, — сказал я, и даже голос мой прозвучал почти нормально.

Почти как у человека, а не у того, кем я стал.

Следующие два часа были… странными. Я сидел рядом, держал её за руку, говорил что-то успокаивающее, но часть меня всё время была где-то далеко. На полях сражений. В мире, где каждая секунда могла стоить чьей-то жизни. Где демоны не ждали, пока у их врага родится ребёнок.

Мне хотелось быть здесь. Искренне хотелось. Но я не мог избавиться от ощущения, что трачу время впустую, что каждая минута здесь — это ещё одна смерть там, на фронте, которую я мог бы предотвратить.

Кира кричала. Акушерка командовала. Я сжимал её руку и чувствовал себя совершенно бесполезным. На войне я знал, что делать. Здесь — только смотрел, как женщина, которую я, наверное, любил, страдает, и ничем не мог помочь.

А потом раздался крик. Новый. Тонкий, возмущённый, будто бы требовательный и полный жизни.

— Мальчик, — объявила акушерка, поднимая крошечный, красный, извивающийся комочек. — Здоровый!

Его положили Кире на грудь. Она плакала, смеялась, прижимала его к себе. Я смотрел на них обоих и пытался что-то почувствовать. Радость. Облегчение. Что угодно.

Но внутри была только пустота. Холодная, безликая пустота, в которой крошечный огонёк чего-то тёплого тонул, как спичка в океане.

— Хочешь подержать? — спросила Кира, протягивая мне сына.

Я взял его неуклюже, боясь сломать. Он был таким маленьким. Таким хрупким. Без уровней, без описания над головой. Весь в морщинках, с закрытыми глазами, сжимающий крошечные кулачки.

Сим. Так мы решили назвать его. Простое, короткое имя. В честь павшего в этот день архилегата третьего Легиона.

Он открыл глаза — тёмные, мутные, ещё не сфокусированные. Посмотрел на меня, не понимая, кто я такой. И я посмотрел на него, на это крошечное существо, которое было наполовину мной, наполовину Кирой. Я тоже не понимал, кто он такой.

Чистая, неиспорченная жизнь. В мире, который я превратил в бойню.

Что-то шевельнулось внутри. Не радость. Скорее… страх. Глубокий, первобытный страх за этого маленького человека, который не просил