тревожно разгоняется у меня в груди. Кажется, пора. Жюльен все равно ему расскажет. Будет лучше, если он услышит правду от меня.

– Это печатный станок, – тихо отвечаю я. – Мой печатный станок.

– Печатный станок? – в замешательстве переспрашивает он. – Я и не знал, что у тебя такое есть!

Киваю.

– Хм… – отец подходит ближе, – а что с ним случилось?

Не хочу рассказывать про Жюльена – это совсем не важно. Его решения – это его дело, и я не желаю быть к ним причастен. Печатный станок я взял для того, чтобы выставить Эви в лучшем свете, сделать ее фавориткой в гонке за титул Цветка и разгромить братца в жалком пари за наследство, которое никогда мне и не предназначалось. А теперь с меня хватит. Конец игре.

– Я сам виноват, – лгу я. – Поставил его на подоконник, когда набирал буквы в сумерках, а потом случайно смахнул вниз.

Отец опускается на корточки рядом со мной, берет с пола одну из уцелевших букв (которых почти не осталось) и подносит к глазам.

– А зачем тебе вообще станок? – спрашивает он.

Тут я решаю говорить все как есть.

– Я создал свою школьную газету, – поясняю я и тут же замолкаю. Во взгляде отца читается любопытство. Сглатываю ком в горле и рассказываю дальше: – Выпуски выходят уже несколько недель.

Мне страшно на него смотреть, я боюсь увидеть, что он мной разочарован, но все же поднимаю голову.

Я ошибся: во взгляде отца нет и тени разочарования, только интерес. Сказать, что такого я не ожидал, – значит не сказать ничего.

– Ты? Мальчишка, который упрашивал горничных писать за него эссе, – и вдруг собственная газета?

Смеюсь в ответ.

– Ох, не напоминай про эти жуткие эссе! Месье Травер своими философскими заданиями кого угодно доведет до отчаяния!

Папа заражается моим смехом.

– И что же, понравилась ребятам твоя газета? Или ее сразу в мусорное ведро отправили?

Не могу сдержать улыбки.

– Вообще, газета стала довольно популярной, о ней говорит вся школа. Многих я разозлил. Но были и те, кого она осчастливила.

По лицу отца расплывается широкая улыбка. Уже и не помню, когда он так при мне улыбался.

– Выходит, у тебя талант! – восклицает он.

Нервно тереблю пальцы и с трудом выговариваю:

– Так ты… выходит… не злишься?

– А на что мне злиться?

– На историю с печатным станком… или просто на меня.

– Сынок, о чем это ты?

Я заглядываю ему в глаза и понимаю, что пришло время поговорить открыто.

– Папа, что бы ты сделал, если бы я сказал, что я не хочу заниматься финансами?

Во взгляде вспыхивает удивление, а потом отец задумчиво потирает подбородок.

– Это правда?

Опускаю глаза в пол.

– Не знаю. Наверное. Пожалуй. – Мы снова встречаемся взглядами. – Да, я бы не хотел заниматься финансами.

– А чем тогда? Писательством?

– Да, – признаюсь я и сглатываю. – Именно. – Мысленно готовлюсь к тому, что он меня осудит, начнет рассуждать о профессиях для низшего класса, о том, что Бельгард не вправе пятнать славную фамилию подобными фантазиями.

– Что ж, договорились, – отзывается он на это. – У меня в Лондоне есть приятель, к которому можно обратиться. Он там издает газету, и довольно влиятельную, и наверняка подскажет, с чего лучше начать.

– Серьезно? – поверить не могу, что так долго боялся этого разговора! – Ты не сердишься? Не злишься, что я не хочу продолжать семейное дело?

Отец хмурится.

– Как можно на такое злиться? Да, я, конечно, расстроился, но только потому, что мечтал, как мы будем работать в соседних кабинетах, как будем видеться каждый день. Я ведь пропустил почти всю твою юность. Хотелось хоть как-то компенсировать эти годы. Но самое главное – чтобы ты в этой жизни занимался тем, к чему действительно лежит душа. И я просто обязан помочь тебе в этом.

Отец никогда не любил нежностей, так что борюсь с собой, чтобы не повиснуть на нем, не заключить в запоздалых объятиях. Вместо этого пожимаю ему руку – сдержанно, но крепко.

– Спасибо, папа.

Он накрывает своей рукой мою, и мы стоим так пару мгновений. Я собираюсь с духом, чтобы задать вопрос, которого прежде так боялся.

– Можно кое-что у тебя спросить? – начинаю я, выпуская его ладонь.

– Само собой!

Снова воцаряется тишина. Только бы все получилось, только бы я не обрушил тот хрупкий мост, что мы навели.

– Почему ты все отписал ему? – спрашиваю я. – Жюльену. Я не… Меня вовсе не деньги волнуют. Просто… Не понимаю, почему все достается ему. Я ведь тоже твой сын!

Отец качает головой.

– Я не понимаю, о чем ты.

– Каждый год в конторе у Оливье мы подписываем одни и те же бумаги. Там говорится, что Жюльен унаследует все, а мне достанется только мамин коттедж. Пусть так, ничего страшного, но я все думаю… неужели это из-за Изабель? Она ведь…

– Погоди-погоди, – перебивает меня отец. – Как-как там написано? Что тебе достанется мамин коттедж в Лондоне, а Жюльену – все остальное?

– Ну да. Каждый год один текст. Я думал, это ты его составил.

– Ничего подобного! – восклицает отец, вдруг раскрасневшись, и вскакивает. – Чтобы все досталось Жюльену? Нет уж, помилуйте. Об этом я и слышать не желаю. Говоришь, Оливье это все проворачивает? Вот змей! Я давно подозревал, что он вовсе не так прост, а теперь убедился. Пойду с ним поговорю. – Он разворачивается и идет к выходу, но у порога останавливается и окликает меня. – Бо!

– Да.

– Неужели ты все эти годы и правда верил, что я все завещаю Жюльену?

Сначала я не отвечаю – просто не знаю, что сказать.

– Я думал, всему виной Изабель. Что она не хочет, чтобы мне досталось хоть что-то из-за… из-за моей мамы.

Отец опускает голову. Впервые в жизни вижу его таким пристыженным.

– Прости меня, сын, – наконец говорит он. – Мне жаль, что тебе пришлось так думать.

Понимающе киваю – мне ясно, к чему он клонит.

– Знаешь, ты очень похож на нее – на свою маму. Она тоже никогда не впадала в отчаяние.

Ничего приятнее я от него еще в жизни не слышал. Спустя мгновение отец уходит – так быстро, точно ноги ему обжигают горящие угли. Ему не терпится встретиться с Оливье.

Я задумчиво и тяжело плюхаюсь на кровать. Так значит, он не знал о наследстве. В нем нет ко мне ненависти, он не считает меня обузой. Он понимает мое нежелание работать в финансах и… принимает его! И тут вдруг накрывает осознание. Пари. Теперь в нем нет никакого смысла. Не Жюльену решать, кому и что достанется. Он лишился главного