снова переходя на «вы», – некоторые из родственников погибших девочек считают, что преступник, осуждённый на пятнадцать лет, на самом деле не является убийцей их дочерей. Вы с этим согласны?

Она протяжно хмыкнула, затем поскребла пальцем с облупившимся красным лаком свой монументальный начес и, прищурившись, спросила:

– Ты, девонька, из журналюг что ли? Мне так-то по барабану, будь ты хоть американским президентом, только если ты собираешься написать в газетке, что этот п…дор «невинно осужденный», то лучше сразу канай отсюдова вместе со своей деньгой!

– Я Ирина Степанова, – сообщила я, проникаясь к женщине чувством, смутно напоминающем уважение – при такой степени меркантильности отказ от обещанного вознаграждения можно, не стесняясь, считать за подвиг. Заметив, что моё имя ей ни о чём не сказало, я негромко добавила, – пятнадцатая жертва педофила.

Она вгляделась в моё лицо внимательнее, затем достала из-под прилавка кривовато написанную табличку «Обед» и кивком пригласила меня в подсобку.

В тесном, заставленном коробками помещении, куда с трудом вмещался колченогий стул да ученическая парта, выполнявшая роль обеденного стола, я притулилась в уголок и, не теряя времени, завела:

– Хочу найти его, потому что…

– Мне по-барабану почему, – перебила она, – давай покороче.

– Я уже спросила, – с облегчением от того, что необходимость в сочинительстве правдоподобной истории на этот раз отпала, проговорила я, – верите ли вы, что педофил и убийца – одно лицо?

– А что, не ясно? – безэмоционально вопросила она, снова мерно задвигав челюстями. – Он это, он. Ты-то точно знаешь. Видала.

– Откуда у вас такая уверенность, ведь были среди родственников и те, кто считал иначе?

– Валька толстая что ль?

– Да, например, Краснобаева, – согласилась я.

– Болтала она чё-то там типа «он не мог», но всё это чушь собачья. Мог, ещё как мог – и сделал, козёл.

– А вы с кем-то ещё из родственников, кроме Краснобаевой, были знакомы?

– Была. Со всеми понемногу.

– Кто, кроме неё, считал, что педофил – не убийца. Были такие?

– Не припомню. Если и были, то мозгов хватало молчать – их бы тут же на куски порвали.

– А Краснобаеву почему не тронули?

– Так пожалели идиотку. Думали, помешалась с горя.

Она меланхолично вытащила из-за щеки сероватую жвачку, зачем-то рассмотрела её со всех сторон, затем привычным движением прилепила её к столешнице, к скопищу таких-же сероватых застывших комков, порылась в кармане обтянувшего монументальную грудь фартука, вытащила оттуда горсть семечек и выдрав листок из валявшегося тут же журнала, принялась их методично перещелкивать, складывая на листок скорлупки и без выражения меня разглядывая. Мне вдруг стало жаль её – до боли, до зубовного скрежета, но, чувствуя, что она, как и я, жалость чужую не примет – оскорбится, закроется, я торопливо затараторила, стремясь скорее подавить в себе это поднявшееся из глубины чувство:

– Валентина Краснобаева припоминала одного влиятельного человека из родственников – отца убитой девочки, который, как и вы, был убежден в виновности педофила. В виновности в убийствах, – уточнила я, но она слушала, никак не реагируя и я, вздохнув, добавила: – Человек этот из бывших партийных, он угрожал убить маньяка и погибшая дочь его была со сложным, необычным именем…

– А-а-а, Аделина.

– Аделина! – обрадованно повторила я, разозлившись на себя за то, что не потрудилась повнимательнее почитать список жертв. Имя было действительно необычным, и за него должен был зацепиться взгляд. – Аделина Куваева? – на всякий случай удостоверилась я, запоздало проглядев свои бумажки.

– Угу, – согласилась собеседница и выковыряла из кармана следующую горсть перемешанных с мусором семечек. Кое-как освободив их от обрывков бумажек и мелких монет, она сунула одну из семечек в рот и неторопливо продолжила, – отца звать Куваев Савелий Евгеньевич, большая шишка в области. Не слыхала?

Голова моя была забита совсем другими проблемами, поэтому, отрицательно мотнув ей, я продолжила:

– И что этот Куваев?

– Да как обычно, – дернула она плечами, – орал, что зашибёт гада собственными руками, если того на зоне не задавят. Даже и не знаю, задавили его? – задала она риторический вопрос и в глазах её на миг промелькнула искорка интереса.

– Как вы думаете, насколько серьёзна была угроза? – очень тихо спросила я, почувствовав, что от напряжения вспотели ладошки.

– Серьёзно ли он хотел зашибить гада? – с усмешкой переспросила она, поглядев на меня с высоты своего опыта. – Да, видно, детей у тебя нет, раз спрашиваешь. Когда такое касается, всё серьезным становится. И жизнь, и смерть тоже. Иной раз думаешь, уж лучше б тебя… а, ладно. Все там его убить хотели. Точно, все. Может, кроме Вальки этой придурочной.

– Хотите сказать, что ещё кто-то из родителей подобным образом угрожал?

– Послушай меня, девочка, тебе повезло, что тебя там не было… то есть, повезло, что в судах родители без тебя парились. Видела бы ты что там творилось – слёзы, горе, и эта ухмыляющаяся рожа за решёткой. У всех мужиков руки чесались, даже у посторонних, не то что у отцов. Но среди них были такие, кто просто болтал, типа Петьки моего, что по жизни просто так петушатся, а были… ну вот типа отца твоего. Или этого Куваева, что слова на ветер не привыкли бросать. К тому же Куваев этот больше всех пережил – немудрено, и жену и дочь в одночасье потерять…

– А с женой что? – заинтересовалась я.

– Повесилась она, – пожала плечами продавщица-Томка, мерно засовывая в рот семечки, – Лариска ж из интеллигентов была, – произнесла она это слово как ругательство, – не чета нам. Я её видела пару раз, тогда продавцом у нас в гастрономе стояла, но, уж конечно, лично знакома не была, через прилавок она ничего не покупала, всё тогда через кабинет директора делалось. Болтали, что и горничные у них были, и няньки единственной дочурке, может, и не врали – сама она красивенькая такая, приодетая, волосы крашеные, белые-белые, и дочка, тоже, как и все, беленькая. Он ведь, гад этот, беленьких выбирал, – она замолкла, но я не торопила, боясь сбить с мысли. – Это я свою Таньку по-вечеру отправляла, а Лариска Адку ни за что без провожатых из дому не выпускала, отец, тем более, о маньяке знал. Все большие шишки знали, нам не сообщали только, чтобы «панику не создавать». Лариска сама в тот день дочку со школы встретила, да недоглядела, видать. Как уж гад этот её увёл – не знаю, врать не буду, только на суде болтали, что мать на секунду на светофор отвернулась, хвать – и нет Адки. Заголосила, понятно, отца позвала, но поздно уж было голосить – не вернёшь девку. Не знаю как дальше было,