ли? А как же я? — тормошу его, легонько хлопая по щекам. Отстегиваю этот дурацкий ранец, закрывающий рану, и пытаюсь стащить с него.

— Ссс… — зашипел от боли и пришел в себя. — Что ты творишь? — бормочет.

— Достаю тебя из забытья. Нечего там расслабляться.

— Ты мне не дашь спокойно умереть? — смотрит с надеждой.

— С хера ли?! — возмущаюсь. — Ты значит — отдыхать, а я снова работай? Тащи твое хладное тело по бескрайней пустыне. Оно распухнет, станет вонять… — бормочу, стаскивая с него свитер. — И от пулевого в плечо умереть можно, но сложно, — стаскиваю с себя худи. Под ней футболка. Отрываю край, делая из футболки топик, накладываю на рану подобие жгута. Кровь практически не сочится, значит удалось остановить.

— Только по этой причине ты меня пытаешься спасти? — смотрит так, словно я должна ответить как-то правильно, мотивационно… чтобы у него появился стимул двигаться дальше. Только что я могу сказать? Я ведь не умею читать мысли и предугадывать ожидания окружающих. Поэтому отвечаю так, как могу в этой экстремальной ситуации.

— Послушай, Дим… я не знаю, что нужно ответить. Просто ты мне нужен. Я одна не вывезу. И потом, кто-то делал мне предложение? — играю многозначительно бровями.

— Ты согласна? — голос становится бодрее, значит двигаемся в правильном направлении.

— Нет… — тяну, — но становиться вдовой, не став женой как-то неправильно, не находишь? И потом твой папа…

— И мама… — добавляет Дима.

— И мама, — киваю, соглашаясь, — они не простят меня.

— Не простят, — подтверждает Дима мои предположения. — Ну что будем делать? — медленно поднимается с моей помощью, принимая сидячее положение. — Куда пойдем? Вправо, где песок, или влево, где тоже песок?

Оборачиваюсь. Смотрю в ту сторону, где самолет врубался в скалу. Провожу взглядом невидимую траекторию его полета, пытаясь понять, откуда мы прилетели.

— Думаю, что нам вон туда, — указываю пальцем направление. — В принципе, можно и здесь остаться, рано или поздно к месту крушения самолета должны приехать спасательные бригады.

— Логично. Значит романтическая прогулка по дюнам отменяется? — медленно поднявшись на ноги, смотрит на песчаные просторы впереди.

— Если ты настаиваешь… — развожу руки в стороны, предоставляя ему право выбора. — Но я бы не хотела идти по этой жаре хрен знает куда. Мне кажется или воздух дрожит, искажая картинку?

— Мираж, наверное. Я хочу присесть в теньке. И, чтобы меня никто не трогал, — Дима вдыхает полной грудью, но горячий воздух обжигает легкие, и он закашлялся. От содроганий тела, на лице появляется маска боли. Подныривая под его здоровую руку, становлюсь для него опорой. Обхватываю за талию и помогаю идти.

— Пить хочу, — шепчет потрескавшимися губами.

— И я хочу. А воды нет, — помогаю присесть ему в тени огромного валуна.

С этого ракурса отлично видно место крушения. Фюзеляж все еще полыхает, надеюсь, что вакцина сгорит дотла. В стороне валяется крыло, наверное, его оторвало в момент столкновения со скалой. Хотя, крыло не единственное, что разбросало в разные стороны. Составляющие самолета раскиданы в разные стороны и на много метров.

Опускаюсь рядом с ним, кладу голову на плечо, и мы просто сидим молча. Сколько мы так сидим, не знаю. Иногда мне кажется, что я уплываю в полудрему. Но стоит мне только уловить ритмичный гул, создаваемый вращением лопастей, моментально подскакиваю на ноги и выбегаю из укрытия. Грохот нарастает по мере приближения. И, чем ближе вертолет, тем активнее я машу руками и подпрыгиваю на месте, стараясь привлечь к нам внимание.

— Мы здесь! — кричу громко, как только могу, будто это играет хоть какую-то роль.

Вертолет идет на посадку, выбрав подходящее место. Стоит ему только коснуться земли, двери открываются и выбегают люди в ярко-красной униформе. Спасатели. Они бегут прямо ко мне. Заметили…

Обессиленная, опускаюсь на колени. И только сейчас, начинаю горько рыдать.

Эпилог

Диана.

Я, словно в параллельной реальности, все вижу, слышу, ощущаю, но никак не реагирую. Чувствую себя воздушным шариком, который держал свой узелок из последних сил и вот наступил момент, когда он развязался, и я сдулась. Лежу теперь на больничной койке сморщенной использованной резиновой тряпочкой.

В мою палату снова заходит медсестра и опять со штативом для капельницы. Что они в меня вливают? Не иначе как святую воду, чтобы изгнать уныние и придать сил.

Но мои силы сейчас не со мной. Я мысленно и энергетически нахожусь не в этой палате, а на пару этажей выше, в операционной. Диме сейчас зашивают рану. На ломанном английском врач рассказал мне, что рана не смертельная, но он потерял много крови. Я не сильна в медицинской терминологии, да и врач не особо старался… короче, жду результата.

Медсестра подсоединяет капельницу. Поворачиваюсь в ее сторону.

— Ничего не известно о том парне, которого привезли со мной? — спрашиваю у нее по-английски. Ответом мне служит непонятная абракадабра. К сожалению, я не знаю арабского.

Отворачиваюсь от нее и слежу за секундной стрелкой на часах. Вот она противная, сука, словно специально замедляет свой ход, оттягивая момент. Мои глаза медленно закрываются, и я уплываю. Последняя мысль: «Мне вкололи снотворное».

Резко просыпаюсь, словно через меня пропустили электрический заряд. Поднимаюсь, принимая сидячее положение. Кладу руку на сердце, стараюсь его угомонить. Оно так гулко стучит, кажется, что услышит вся больница. Перевожу взгляд на часы, начало одиннадцатого, а потом за окно, уже темно. Вот это я отключилась. Откидываю покрывало, отклеиваю от себя датчики, и встаю. Так и иду по прохладному полу босяком, и в больничной рубахе. Одежду мою забрали, вместо нее выдали вот эту распашонку до колен, завязывающуюся на спине. Надеюсь, что я не свечу голым задом.

Выглядываю в коридор. Тишина. Из людей, практически никого. Медсестра вышла из палаты в конце коридора и пошла в противоположную от меня сторону. Из другой комнаты вышла уборщица и покатила перед собой тележку для уборки помещений. Из палаты напротив вышел молодой врач. Увидев меня, он вздрогнул. Наверное, я похожа на приведение.

— Вы проснулись? Ложитесь, я сейчас к вам подойду, — у него с английским лучше, чем у того врача, который осматривал меня утром. — Вам плохо?

— Нет, мне нормально. А в какой палате тот парень, которого привезли со мной? — спрашивая, начинаю волноваться. Головой понимаю, что Димка жив-здоров, но внутренняя истеричка уже нашептывает: «А если…».

— Он здесь, — врач указывает на палату, из которой только что вышел. Делаю шаг по направлению палаты. — Нет, — поднимает руку, останавливая, — он спит. Вы сможете проведать его утром. Отправляйтесь в свою палату и…

Уверенно подхожу к нему и говорю:

— Я пройду, —