Белозёров сидел абсолютно неподвижно, закрыв глаза. Его челюсть машинально сделала несколько движений, хотя жевать уже было нечего. Он просто пытался удержать этот вкус на языке, продлить это гастрономическое чудо.

Наконец, он открыл глаза. Посмотрел на платок. Потом на Савелия Игнатьевича.

— Что это? — его голос прозвучал как надтреснутый колокол.

— Я же сказал. Свиной окорок.

— Это не свинина. Это… это невозможно.

Оболенский, не спрашивая разрешения, протянул руку, взял ломтик и отправил в рот. Прикрыл глаза.

В зале стояла звенящая тишина. Никто из купцов не смел даже пошевелиться. Даже тучный Фома Лукич перестал сопеть. Все смотрели на Ревизора Тайного Приказа.

Оболенский жевал медленно. Его лицо оставалось бесстрастной маской, но пальцы свободной руки сжались в кулак. Он проглотил. Открыл глаза и посмотрел на платок.

— Ферментация, — тихо произнес Оболенский. — Созревание. Чтобы сырое мясо приобрело такую плотность и такой вкус, оно должно висеть в правильном климате долгое время. Годами, посадник. А Веверин появился в городе всего полгода назад.

Ревизор перевел взгляд на Савелия Игнатьевича.

— Ты говоришь, обоз Елизарова ушёл в Княжеград?

— Вчера утром. С пятью такими же окороками. Прямиком к столичным боярам.

Оболенский медленно кивнул. На его тонких губах появилась странная улыбка — в ней не было ни веселья, ни злости. Это была улыбка человека, который только что осознал весь масштаб гениальной партии, разыгранной противником.

— Ну что, господа, — он обвёл взглядом съежившихся купцов. — Теперь вы понимаете, с кем связались?

В ответ ему было лишь гробовое молчание.

— Пока вы тут бегали с горшками каши и пытались скопировать его булку с рубленой котлетой, этот мальчишка делал вот это. Продукт, которого не должно существовать в нашем государстве. За который высшая знать платит полновесным золотом и готова глотки друг другу грызть за право поставить его на стол.

Он взял последний ломтик с платка и повертел его в пальцах, глядя сквозь рубиновое мясо на пламя свечи.

— И этот продукт уже едет к боярам Княжеграда, которые сидят за одним столом с Великим Князем. Через неделю они будут есть это мясо, сходить от него с ума и спрашивать — где достать ещё? А Елизаров будет отвечать — нету, ждите. Создавать дефицит. Разжигать жажду.

Оболенский закинул ломтик в рот и усмехнулся.

— И когда Великий Князь приедет сюда, чтобы заковать своего непокорного алхимика в цепи, его собственное ближайшее окружение уже будет сидеть на крючке у этого повара. Они уже будут зависеть от его еды. Они будут стоять за спиной Государя и шептать ему на ухо: «Не трогай Веверина. Он нам нужен на свободе. Не ломай ему руки».

Белозёров сидел бледный как полотно. До него наконец-то дошло во всей ужасающей полноте.

Веверин не просто торговал горячими булками. Он захватывал желудки тех, кто правил страной. Медленно, расчетливо, кусок за куском он делал себя незаменимым. И когда он захватит их окончательно — он станет неприкосновенным. Он будет стоить больше, чем любой боярин, воевода и любая Гильдия вместе взятые.

— Что же нам делать? — голос Фомы Лукича дрогнул, прозвучав по-детски жалко.

Оболенский равнодушно пожал плечами, направляясь к массивной двери.

— Молиться, господа. Молиться всем святым, чтобы Князь не стал договариваться с этим поваром. Чтобы он просто ослеп от гнева, раздавил его и увёз в столицу в кандалах.

Ревизор взялся за кольцо двери и бросил через плечо:

— Потому что если Великий Князь решит с ним договориться — вам всем конец. Веверин вас сожрёт и даже не подавится.

Дверь со стуком закрылась за ним.

В просторном, роскошном зале остались лишь перепуганные насмерть купцы и раздавленный посадник. Они сидели в тишине, не отрывая взглядов от белого платка, на котором еще блестели капли драгоценного свиного жира.

И молча глотали вкус собственного неминуемого поражения.

Глава 20

Мы выехали из Вольного города на рассвете.

Я оставил трактир на Тимку и Варю, а Угрюмый с Щукой и Михаилом Игнатьевичем обещали присматривать за порядком. Доставка работала как часы, звонкая монета текла в кассу, строительство Ярмарки шло по графику. Можно было уехать без страха, что империя рухнет за неделю.

Кортеж получился пугающе внушительным. Я ехал в авангарде с Матвеем, за нами — Ярослав с воеводой Ратибором и дружинниками Соколовых. А замыкали колонну, двигаясь чёрной тенью, пятнадцать храмовников Саввы. Когда мы проезжали через городские ворота, стражники вытянулись в струнку и смотрели на нас так, будто мимо них ехал сам Архиепископ в сопровождении армии. В каком-то смысле, политический вес этого отряда был именно таким.

К полудню мы выбрались на тракт. Зима постепенно уступала свои права.

Я чувствовал это кожей, вдыхал с сырым ветром. Снег потерял свою слепящую белизну. Он стал серым и ноздреватым. Лошади пробирались в раскисшей колее, с крыш в проезжаемых деревнях звенела отчаянная капель, а ледяной панцирь на реках пошел темными трещинами. Пахло талой водой, прелой хвоей и близкой весной.

Матвей, ехавший стремя в стремя, поправил воротник и задумчиво покосился на меня.

— Саш, а расскажи про этот сыр, который делать едем. Я всё в толк не возьму.

— Чего не понимаешь?

— Ну вот хамон — это я уяснил. Мясо, соль, ветер. Белки распадаются, вкус густеет. Попробовал тогда, когда ты принёс— язык проглотишь! — Матвей поморщился. — Но сыр с плесенью? Это же… ну, плесень. Она на гнилье растёт. Как это в рот брать?

Я усмехнулся. Правильный вопрос.

— А хамон ты как брал? Там ведь то же самое. Плесень плесени рознь, Матвей. Есть дикая, от которой еда гниёт и воняет подвалом, а есть благородная. Она продукт не портит, а меняет.

— И что она делает с сыром?

— Прорастает внутрь. Мы будем прокалывать сырные головки длинными спицами, чтобы пустить туда воздух. Плесень дышит воздухом. Она пойдет по этим каналам, создаст голубые прожилки по всему сыру. Пока она растет, она переваривает молочный жир. Выделяет вещества, которые делают вкус острым, пряным, бьющим в нос. Обычным способом такого не добьёшься. Самое главное — благородная плесень работает как щит, она не дает развиваться вредной гнили.

Матвей покачал головой, пытаясь уложить это в голове.

— Всё равно дико. Гниль — и вдруг деликатес.

— Бояре за эту «гниль» золотом платить будут, — хмыкнул я. — Он к терпкому вину идёт идеально. С мёдом особенно. Поставишь