и убили сестру — говорили, это сделали русские солдаты. В горном селе Аллерое, где жила семья брата отца, угас, как крошечный трепетный уголек, его любимый племянник Вахи. С тех пор он только и делает, что стреляет, прячется под треск автоматных и пулеметных очередей, ставит мины, убивает и уже не боится, что и его могут убить. Нет, он особенно не верит, что Аллах после смерти даст им все блага рая, — в их доме было много книг, он жадно читал, и отец учил его думать. Просто вначале он гордился, что их маленький гордый народ противостоит такому гиганту, как Россия, а теперь и сам не знает, зачем воюет, что такое независимая Ичкерия; но пути назад нет. Вообще уже ничего нет: ни дома, ни скверов, ни парков, ни самого Грозного по существу нет. Из Сунжи, где он мальчишкой купался, периодически вылавливают разбухшие трупы, и то не всегда, — некоторые тела так и плывут вниз по течению либо, зацепившись за корягу, кружат на одном месте. Многие дома до сих пор заминированы.

Опять что-то живое скользнуло по ноге. Он пригляделся и увидел, что у его ног копошится целое стадо маленьких черных теней. Крысы! Они бесшумно шныряли вокруг, под лестницей, на которой он сидел, наверное, привлеченные запахом хлеба. Обнаглев от неподвижности позы человека, они чуть ли не лезли ему на ноги. На глаза попалась забытая кем-то согнутая железяка; он схватил ее и запустил в бесшумные тени. Раздался визг, хвостатое войско заметалось и, казалось, растаяло, слилось с темнотой. Как же все-таки получилось, что он делит с крысами эти жалкие липкие ступени к наглухо закрытой, забытой двери; сидит в промозглом тупике, как одна из этих крыс! Ведь задание было совсем простым: спуститься в метро, войти в вагон, через пару остановок выйти, забыв сумку с фруктами, под которыми притаилась смертоносная банка. Он шел, не думая об убитых и искалеченных, что оставит после себя, — они были враги, он даже не думал о том, что где-то в Москве живет родной брат матери, дядя Иван; он просто забыл о существовании его и его семьи; не подумал, что кто-то из них может оказаться в том роковом поезде, а если бы вспомнил, ему было бы все равно. Террорист думал о том, что если все пройдет благополучно, он получит большую сумму денег и его отправят на отдых в Оман, оттуда — он уже решил — попытается незаметно исчезнуть навсегда. Хватит с него войны, и в Грозном его никто не ждет.

В вагоне, который он выбрал для теракта, не было сильной толкотни, однако достаточно народу, чтобы незаметно оставить груз. Сумку он поставил у не открывающейся двери таким образом, чтобы можно было подумать, что она принадлежит сидящему парню, а сам встал рядом в угол. Через две остановки, на Арбатской, чеченец с независимым видом направился к еще закрытым дверям, как вдруг почувствовал, что за ним наблюдают. Он повернул голову, и его глаза встретились с глазами... малыша. Террорист вздрогнул и запнулся на месте: на сиденье у двери сидел и смотрел на него огромными черными глазами его племянник Вахи. Сходство было столь разительным, что он не сразу подумал о десяти годах, прошедших со дня смерти своего любимца: теперь это должен быть подросток, а не трех-четырехлетний карапуз. Мальчик смотрел на него, по-птичьи склонив головку к левому плечу, и было что-то очень серьезное, взрослое, укоряющее в его взгляде. Вдруг малыш, возможно на его какое-то неподвластное мимическое движение, улыбнулся и притянул ему ручонку с игрушкой. А двери уже открывались, и тогда, еще сам не понимая, что делает, террорист бросился назад к сумке, как будто забыл ее, схватил и, расталкивая входящих, выскочил из вагона. Он еще успел заметить, как ребенок, изогнувшись в руках удерживающей его матери — похоже, грузинки, — машет ручкой ему вслед.

Остаток дня он бесцельно переходил из одного поезда в другой, кружа по городу на метро, пытаясь понять, что это — простая случайность или предупреждение. Может быть, сам Иисус Христос подослал к нему своего ангела в виде этого малыша, чтобы отвести карающую руку от своих духовных детей, а может быть, ему лишь померещилось разительное сходство.

Поздно вечером он незаметно спустился на рельсы. Идти было некуда: ему не простят невыполнение — скорее всего, его попытаются найти и уничтожить. Первую ночь он спал тоже у какой-то закрытой двери в туннеле. Ему снилось, что маленький Вахи — или тот мальчик из вагона — ест виноград из его сумки, а она стоит рядом. Малыш тянется за новой кистью ягод; он видит, как сумка начинает заваливаться, ему делается страшно, что сейчас рванет; он пытается убрать, отодвинуть сумку, но руки почему-то не слушаются. Мальчик тянет ягоды, сумка падает на бок, страшный грохот, и маленькое тельце взлетает вверх, разваливается на куски, и детская головка с открытыми черными глазами, как воздушный шарик, повисает перед ним. Человек просыпается в холодном поту, вскакивает — и оказывается, что это грохот движения первого утреннего поезда, проносящегося мимо. Теперь он знал точно, что не оставит, не взорвет спрятанную бомбу ни в метро, ни в другом месте Москвы, но что делать дальше, пока не придумал.

Опять что-то скользнуло по ноге. Человек пригляделся и обнаружил, что количество черных маленьких теней возросло многократно — они окружили его кольцом, а одна из них, наиболее крупная и бесхвостая, как ему показалось, уже шмыгала где-то рядом на лестнице. Железка, которую он раньше запустил в наступающих жителей подземки, куда-то закатилась, и теперь рядом с ним была только сумка со смертоносной начинкой. Одна из тварей почти влезла ему на ногу, а та, бесхвостая, что притаилась на ступенях, вдруг бросилась на него и вцепилась в рукав куртки. Это было так неожиданно и мерзко, что человек на мгновение замер, а затем вскочил и стал судорожно сдирать с себя кожаную куртку. Наконец она, соскользнув, оказалась у него в руке, и он со всей силой шлепнул одеждой о край лестничного выступа, пытаясь отцепить атакующее страшилище. Крыса стряхнулась довольно легко и шлепнулась где-то у его ног. Остальные зверьки хотя и сужали кольцо, шныряли по ногам, но не пытались напасть на человека. Вдруг он увидел, как на лестницу вскарабкались еще две твари, и одна из них, как ему показалось, та — сумасшедшая, бесхвостая. Он видел, как красно-зеленым огнем зло отсвечивали их глаза, и тогда, чувствуя непреодолимое омерзение, поднявшись на последнюю ступеньку,