— Вы чего тут, мужики, творите? — Мощным плечом Ахметовна рассекла хлипкую мужскую массу.

— Вершим правосудие, — скопировал Витек Степаныча, — крысу топим.

— Что? Что надумали, что она вам сделала, дураки этакие!

— Все ругаетесь, Софья Ахметовна. — Иван Иванович побаивался широкую в кости обходчицу, зная, что она при случае может и двинуть как следует, да и против крысы, в принципе, ничего не имел.

— Она, мать, у меня весь сыр сожрала. — Степаныч с остервенением дернул клетку.

— Ты чего ко мне в родственники набиваешься? Как же, объела она тебя. Одурели, что ль! Смотрю на вас, мужики, до чего же вы все озлобились. А ну, отпустите ее! Дураки, крыса старая, умная, одна будет приходить, мышей не будет, много ли ей надо? — И Моргелова, отстранив Степаныча и Витька, так тряхнула клетку, что дверца отскочила сама собой, а длиннохвостая, как бы почувствовав защиту, метнулась к выходу — и была такова.

— Ну, чтоб тебя! Ты, что ль, ловила? — не выдержал Степаныч. — Зачем отпустила? — И опять грязно выругался.

— Молчи, матершинник, а то я тебя так пошлю, что своих не узнаешь. Крошки ей сыпать надо, и все путем будет. — И обходчица, не обращая внимания на возмущенного ремонтника, спокойно выплыла из подсобки.

— Тоже мне защитница, а впрочем, пусть живет. А знаете, крыса-то на нее похожа, на Ахметовну, — вдруг изрек Иван Иванович.

— Правда, — заржал Витек, — значит, будем звать ее Сонька.

Действительно, после этого жизнь в подсобке потекла вполне мирно. Удивительно, но теперь все довольно спокойно воспринимали ночные набеги Соньки; Витек ей даже оставлял кусочки сахара, корочки сыра. Крыса тоже не нахальничала: появлялась, в основном, когда не было людей, а если попадалась на глаза, тут же исчезала в углу. Злобился один Степаныч, пытаясь подкараулить зверька и запустить в него чем-нибудь тяжелым. Крыса тоже относилась к нему неприязненно, стараясь не появляться около стола-инвалида, где ремонтник любил сидеть в минуты отдыха, хотя недоучившийся юрист как бы случайно бросал около своего шкафчика остатки сыра и прочую снедь. Но однажды он все-таки застукал черную гостью и на глазах Ивана Ивановича и Витька метнул в осмелевшую крысу финский нож. Раздался визг, Сонька заметалась по комнате, оставляя Капли крови, а на полу дергалась половина крысиного хвоста; наконец зверек юркнул в какую-то дыру. После этого случая Сонька больше не появлялась в подсобке, и очень скоро там начали хозяйничать мыши.

Человек устал, устал от бесцельности скитаний по темным туннелям. Ночью чуть не столкнулся с обходчиками; может быть, его уже ищут, ведь что-то звенело, когда он спускался на пути. Что делать дальше — не знал. Хотелось есть. Он развернул платок, в который был завернут последний кусок лепешки, купленной два дня назад в палатке у метро, — маскирующие фрукты он съел еще вчера. Травка тоже кончилась, поэтому сознание было ясным, с четким высвечиванием очевидной безысходности его положения. Примостился на ступеньках короткой лестницы к запертой на большой висячий замок двери в стене; аккуратно разложил тряпку на коленях и принялся жевать, отламывая и бросая в рот небольшие кусочки лепешки. За свою не очень-то длинную жизнь он успел познакомиться и с ощущением сосущего голода.

Темнота какая-то особенная, черная, как печная сажа; одинокая сигнальная лампочка на повороте в другой туннель создавала слабое подобие света только вокруг себя, но его глаза уже привыкли к мраку. Толстые провода и кабели, как змеи, оплетали все стены. Он ел медленно, тщательно перетирая зубами сухую лепешку, стараясь забрать из хлеба всю возможную энергию, что может дать пища. По-видимому, это запасной путь, забытый поездами и людьми; даже погромыхивание проносящихся в соседних туннелях поездов приглушенное. Замкнутость пространства, темнота навеяли сонливость. Ему вдруг пригрезилось, что он в их старой квартире, недалеко от площади Свободы. Комната ярко освещена, как в детстве; окна с белыми, свежеокрашенными рамами широко распахнуты; надуваются ветром яркие занавески — все целое, не искалеченное, не разбитое. Мать и сестра, обе такие молодые, больше похожие на сестер, хлопочут у стола — сейчас приедет с работы отец; он, но не маленький мальчик, а взрослый, сегодняшний, стоит у окна, улыбается, наблюдая за женщинами. Они его не замечают. Он видит золотистую, а не седую, без обычного платка голову матери: его бабка по материнской линии была русская, отсюда светлые волосы у мамы и у него. Именно они явились основной причиной, почему несколько дней назад в его руках оказался смертоносный груз; русый цвет волос также привел к тому, что в самом начале войны в их окно бросили гранату, убившую мать; сестра — в отца, типичная узколицая чеченка. Она наконец замечает брата, летит к нему, позванивая серебряными браслетами на тонких смуглых запястьях, смеется, тянет его за собой к столу. Нет, это уже не сестра, а широкобедрая проститутка Амина, с которой он встретился в Дебае, после возвращения из лагеря боевиков в Арабских Халифатах. Они на каком-то шумном празднике, кажется, после верблюжьих бегов; пылают факелы, горят костры; они с Аминой едят мясо свежезарезанного ягненка; он видит, как стекает жир с тонких пальцев проститутки; она хохочет, совсем близко от него колышутся ее слегка прикрытые груди, а над ними многоглазое звездное небо.

Человек вздрогнул и проснулся.

Промозгло, зябко, пахнет затхлостью, чем-то едким, у его ног маслянистая лужа. Он плотнее запахнул кожаную куртку. Что там сейчас наверху? Дождь или кружат первые снежинки — ноябрьские праздники! Один раз совсем маленьким он ходил с отцом на демонстрацию, когда они всей семьей приехали к бабушке — отец на месяц был откомандирован в столицу. Москву он немного знал, но не любил, хотя до гибели отца — была авария на нефтеперегонном заводе в Грозном — он подолгу гостил у бабушки, на Остоженке. Это, кстати, тоже определило, почему послали именно его.

Как безмятежно счастливо они жили, пока был жив отец. Человек вдруг вспомнил их поход всей семьей в цирк. До сих пор помнит тот восторг, что он, мальчишка, испытал, наблюдая, как дурачились обезьянки, катались на пони, били в барабаны. Кажется, это было в восемьдесят пятом или восемьдесят шестом, а потом была война. Мать, как бы предчувствуя надвигающуюся опасность, сразу после гибели мужа пыталась увезти сына и дочь из Чечни, но квартира никак не продавалась; потом умерла бабушка, потом свадьба сестры, и об отъезде больше не вспоминали. Затем посыпались несчастья: смерть матери, при штурме погиб муж сестры, а сам он ушел к боевикам в девяносто пятом, когда изнасиловали