ревизор» неприятна, но Щепкин не очень опасался проверок. Общая статистика была в его пользу. Число преступлений в губернии уменьшилось, а раскрываемость повышалась. Другой вопрос — как это удавалось сделать. Основные проколы были лишь по делу Баскакова, но они хорошо объяснимы.

Вот, например, сбежала из больницы основная свидетельница. Так на ее месте поступила бы каждая порядочная девушка. Две-три очень желтые газетки дали такой репортаж с места преступления, что «Плейбой» отдыхает. Неприкрытая правда о трагедии на даче. Голая правда!

Исчезновение Ежа и Чижа неприятно, но только для самого Щепкина. Московские гости об этом не знают и знать не должны.

Бегство подследственного — это серьезно, но и здесь буквально вчера появился просвет. Засекли звонок Кима Баскакова в штаб Ямпольского. Это был короткий разговор заговорщиков. Много намеков и ссылок на прежние договоренности. Одно было ясно точно: Ким встречался с Викентием Ямпольским после побега. А значит, и побег могли организовать политические противники губернатора.

В сегодняшних дебатах это будет основной козырь Афонина. Он назовет штаб Ямпольского бандитским гнездом, наркоманским притоном, и все в таком духе.

Беседа по дороге из аэропорта совсем расслабила Щепкина. Усатый добродушный Дибич шутил, намекал на предстоящий отдых от московской суеты, на любовь к провинциалкам.

Не понравилось Щепкину то, что московский генерал не хотел ехать в гостиницу, а настойчиво собирался сразу посетить Управление. Намеки на усталость после перелета и на окончание рабочего дня не принимались:

— Еще детское время, Щепкин. У нас, у сыщиков, ненормированный рабочий день. Или у тебя любовное свидание? Сознавайся.

— Нет. У меня кристально чистый моральный облик. Просто через час начинаются прямые дебаты. Губернатор против Ямпольского.

— Слышал про такого. Основной соперник? Они с Афониным ноздря в ноздрю идут. Или я не прав, Щепкин?

— Почти так. Губернатор сейчас опережает этого выскочку, но незначительно.

— Вот и посмотрим схватку в твоем кабинете. У тебя, поди, «Панасоник» с огромным экраном?

Вместе с Дибичем приехали шесть молодых ребят. Они никак не походили на группу захвата. Один был щуплый, сутулый и в очках. Явно специалист по компьютерам. Еще один — толстый, неуклюжий и тоже в очках — финансист. Все остальные были скучны, разнокалиберны и похожи на неудачливых оперов, которых жизнь выдавила в инспекторский отдел. Все они разместились на мягких диванах приемной начальника Управления. В кабинет Щепкина вошел только Дибич.

До начала дебатов они успели немного выпить и хорошо закусить чем-то срочно принесенным из управленческого буфета.

Первые минуты дебатов были разминкой. Ямпольский указал на очевидные сложности в жизни народа, а Афонин заявил, что знает об этом и работает, а не «тявкает из подворотни».

Потом настало время предвыборных роликов. Первым свою агитку представлял Ямпольский:

— Мы еще не начали говорить о деле Баскакова. Будь он виновен, я бы снял свою кандидатуру. Но Кима подставили. И я это докажу. Запускайте ролик!

На экране появился знакомый зрителям интерьер дачи Баскакова. Когда Лариса потеряла сознание и упала на кровать, все поняли, что перед ними то, что было за пять-десять минут до трагедии.

В ролике была не вся пленка, а монтаж из самых ярких эпизодов. Вот безвольно оседает на пол сам Ким Баскаков. Вот входят трое, один из которых несколько раз разворачивается к камере. Лицо во весь экран не вызывает сомнений — Щепкин.

Уже на последних кадрах, когда появились следователи и толпа журналистов, Ямпольский продолжил комментарий:

— Теперь все видели, как послушный губернатору генерал Щепкин подставил журналиста. А пленка подлинная. Смотрите дальше.

На всех экранах Дубровска появилось лицо дачника Петрова:

— Я был понятым и случайно на серванте увидел работающую камеру. Я сразу оценил ее значение и решил сохранить для честного расследования.

Потом появились выдержки из подвального допроса Ежа и Чижа. Они все подтверждали и заявляли, что задачи ставились губернатором, а платил за все олигарх Забровский.

Ролик Ямпольского еще не кончился, но редактор выдал на экран лицо Афонина крупным планом. Оно было неподвижным. Но оно было живее любых гримас и ужимок. Глаза кипели злостью и готовы были взорваться.

И взрыв произошел. Прямо под взглядами камер Афонин вскочил, отбросил от себя журнальный столик, невнятно выругался и развернулся. Оператор до конца держал в кадре его бегущую спину...

Дальнейшее было любопытно, но принципиального значения для сидящих в кабинете не имело. Лицо Дибича перестало быть добродушным. Шутки кончились.

Щепкин вдруг почувствовал, что московский гость играл с ним, как с мышкой. Все он знал заранее! И ребята его в приемной уже ощетинились и вытащили стволы.

— Веселое мы посмотрели кино, Щепкин. Даже и не знаю, как быть дальше.

— В Москве знают?

— Знают.

— И Сам знает?

— Знает. И очень злой по этому поводу. Говорит, что надо копать на двадцать лет назад. Говорит, что если на тебе хоть один труп есть, то обеспечит пожизненное... А твои Чижики, Щепкин, очень разговорчивые. И память у них хорошая. Они уже дали понять, что Баскаков не самое страшное. Как и дело Максима Жукова. Ведь так?

— Так... Я понимаю, Дибич, что крепко влип. Но я офицер. Я не хочу в наручники. У меня есть понятие о чести... Дай мне пять минут.

— Ой, только не надо о чести. Мне просто не хочется мусор из избы выносить. Даю я тебе три минуты. Прощай, Щепкин.

Ребята в холле тоже были готовы. Двое в штурмовых касках и бронежилетах. Они ждали отмашки Дибича. Но он молчал и демонстративно смотрел на свои часы.

Три минуты это не так мало. Это сто восемьдесят секунд. И они тянулись очень медленно.

Но все проходит! Пошло дополнительное время. Пять секунд. Десять... Дибич поднял руку, сигнализируя готовность. Но отмашка не потребовалась. В кабинете прозвучал выстрел. Потом что-то грохнуло и звякнуло.

Самолет совершал посадку в аэропорту Вены.

Позвонив из Москвы, Силаев попросил не встречать, а подогнать на стоянку его автомобиль. Хотелось самому сесть за руль и никому не объяснять, почему он едет на дачу, а не в офис. Старик наверняка ждет его в Венском лесу. Ждет, обидится и будет прав.

Проскочив мост через Дунай, Стас притормозил и вытащил мобильник:

— Привет, Ильич. Я уже в Вене.

— Знаю. Я даже знаю, что ты едешь в свой дунайский особняк, но боишься, что я обижусь. Верно?

— Верно! Как догадался?

— А я старый и мудрый. Ладно, не трать на меня время. Двигай на дачу. Там тебя ждут... Кстати, твой сынишка очень дельный парень. Я попросил, чтобы он меня дедом называл.

— Молод ты еще быть дедом