К нему привязывают линь из китовой кожи с буем яркого цвета. На большого кита надо пять-семь гарпунов. Если не всадили столько с первого раза, догоняют и добавляют. После попадания тут же отплывают подальше, а потом возвращаются к своим судам. Раненый кит становится агрессивным и порой подныривает под лодку и переворачивает ее или топит ударом хвоста. Он пытается удрать, но буи не дают нырнуть глубоко, и их надо тянуть за собой. Суда с китобоями следуют за ним на безопасной дистанции, ориентируясь по ярким буям. В конце концов, кит выматывается, и его добивают копьями. Обвязав веревками или обернув сетью, буксируют к берегу, на который вытаскивают несколькими парами волов, привязав буксирный трос к хвосту. Затем разделывают, используя все. Самым вкусным считается язык. Мясо порой едят сырым, но чаще вялят. Из шкуры и костей делают много всякого ширпотреба. Жир перетапливают и пускают на свечи или мыло, а то и просто заправляют светильники. Первого в году кита, разрезав на части, отправляют в дар своему правителю. Сейчас сан-себастьянцы под властью Мартина, короля Арагона, который обязан половину туши вернуть. Какую именно, решает сам. Предполагаю, что к тому времени, если дело происходит не зимой, она уже протухает, так что неважно, какую выкинуть, а какую отослать обратно верным подданным.

Мы не стали мешать им, обогнули по дуге мористее, и к вечеру увидели Сан-Себастьян. Я бывал в нем в разных эпохах. Сейчас это небольшой городок на холме, обнесенный стенами высотой метра четыре, кое-где еще не законченными. Мы встали на рейде на якорь и легли спать, потому что начало темнеть, а никто не удосужился подплыть к нам и поинтересоваться, кто такие и зачем пожаловали? Предполагаю, что живут в Сан-Себастьяне счастливые люди, у которых есть все, и им неважно, что мы привезли, или хотя бы есть возможность не напрягаться лишний раз.

Не появились ни таможенники, ни купцы и утром. Как мне доложили вахтенные матросы, на заре мимо шхуны проплыли, огибая ее по дуге, несколько рыбачьих лодок. Такое впечатление, что мы зачумленные. Вполне возможно, что нас такими считают. Чума сейчас наведывается в эти края с регулярностью раз в три года.

Я искупался в море, позавтракал, после чего отправился на лодке на берег. С собой взял два рулона ткани, дешевую и дорогую. На берегу несколько рыбаков чинили сети, натянутые между воткнутыми в землю шестами, и делали вид, что не замечают меня. В сопровождении матроса, который нес ткани, я подошел к ним, поздоровался на гасконском диалекте французского. Ответили вразнобой и перестали работать.

— Где склад купца Леро? — спросил я.

Это кузен гасконца, торговавшего вином и ворванью в Брюгге. Родственникам надо помогать, если это ничего тебе не стоит.

— Справа от ворот, — глядя из-под обвисшего поля соломенной шляпы, явно недожеванной быком, ответил сухой, жилистый старик и почесал спину острием челнока с намотанной нитью, засунув его сверху под рубаху навыпуск, старую, мятую и грязную.

То ли жены у него нет, то ли есть, но лучше бы не было.

Пятеро стражников у ворот играли в кости в тени от башни. Кричали так, будто на кон ставят все свое имущество. На нас с матросом даже не глянули. Редкий для этой эпохи случай жизни на расслабоне.

Купец Леро (Рыжий), как и его брюггский кузен, не соответствовал своей фамилии, а был жгучим брюнетом. Густая курчавая растительность на лице и, наверное, теле подтверждала их родство. Разница была в темпераменте: сан-себастьянский Леро был малоподвижен, немногословен и одет строго и дорого. Денег, потраченных на один черно-красный пурпуэн, хватило бы многодетной крестьянской семье, чтобы питаться год, а то и дольше. При этом обувь, что-то типа полуботинок со шнуровкой сбоку, была с тупыми носами, не по моде. Купец, почти не шевеля темно-коричневыми губами, дважды прочитал вслух послание брюггского кузена. Слова произносил четко и с паузами. Читать про себя все еще не принято. Впрочем, я знал, что в нем написано. Во время перехода было много свободного времени.

— Так тебе нужна кислая соль? — спросил он, хотя в письме об этом говорилось.

— И она тоже. Еще куплю вино красное, — ответил я.

— Много надо? — задал он второй вопрос.

— В трюма моего судна влезет около еще около ста пятидесяти бочек вина, если продам привезенные ткани, — ответил я, будто в первую очередь меня интересовал этот товар.

— Я имел в виду кислую соль, — уточнил он. — У нас ее покупают англичане, хорошо платят.

— Могу взять бочек десять, если сойдемся в цене, — сказал я.

— Достану две пипы и продам по сто суэльдо, -сообщил купец.

Пипа — это бочка для вина емкостью четыреста восемьдесят два литра, а суэльдо — это местная серебряная монета, равная фламандскому гроту.

— Ты хотел сказать, по десять, — поправил я.

— Нет, по сто, — упрямо повторил Леро.

Гасконцы во все времена страдают твердолобием.

— Тогда поищу других продавцов и покупателей на мой товар, — объявил я и изобразил намерение уйти.

— Подожди, — остановил он. — А что за ткани ты привез?

— Фламандские. Много дешевых разных цветов и немного дорогих, — ответил я. — Такие лучше всего покупают.

— Это точно, — согласился он.

Я позвал матроса, у которого были рулоны ткани. Купец осмотрел оба. Помяв дешевую ткань, сделал неприятный вывод и гмыкнул. Дорогой потер наслюнявленным пальцем, убедившись, что не линяет. Как предполагаю, кузен присылал ему из Брюгге только дешевые ткани, выдавая за средние.

— Сколько ты за них хочешь? — спросил Леро.

— Если ты продаешь кислую соль по сто суэльдо за пипу, то и мои дорогие ткани будут стоить столько же за рулон, а дешевые по пятьдесят, — предложил я.

— Ты такой же хитрый, как мой кузен, — сделал он вывод.

А я собирался его сравнить с брюггским кузеном. Воистину, мы приписываем другим собственные недостатки!

Мы сошлись на бартере: рулон дорогой ткани обменивали на пипу селитры, а дешевой — на пипу вина. Оба остались довольны, потому что каждый думал, что деловой партнер не знает истинную цену селитры.

Причалов тут нет, так что грузовые работы проводили на рейде. К бортам подходили две большие лодки с бочками, которые с помощью грузовых стрел отправляли в трюма и взамен получали рулоны тканей. Купец Леро нашел для меня четыре пипы селитры. Поставили их во второй