кому-то метку. Я никогда не думал, что это случится так – когда моя пара без сознания, на грани гибели.

Я держался за мысль, что связь поможет. Что она закрепится, как перекинутый через пропасть мост. И Элиза откроет глаза… Это всё что сейчас было нужно.

Несколько ударов сердца ничего не происходило.

А потом вдруг мои рёбра полоснуло жаром. Обожгло так, будто раскалённый докрасна трос натянулся где-то глубоко в груди и дёрнул с такой нечеловеческой силой, что я едва не зарычал от боли. А в следующий миг от Элизы ко мне хлынула ледяная река эмоций – отчаянных, тёмных, как вода в бушующем северном океане.

Тяжело выдохнув, я отстранился, а затем запустил трансформацию. Одежда вернулась вместе с человеческим обликом. Сидя на шкурах рядом с Элизой, я увидел, как алаара на её коже вспыхнула ослепительным синим светом.

Морозные ростки ожили, потянулись, сплетаясь в более сложный, дикий узор. И одновременно я ясно ощутил между нами незримую струну, о которой мне твердили бывалые пары. Она была натянута до предела – звенящая, живая.

Связь не должна быть столь сильной лишь от первого укуса, но она была. Такая, будто мы с пташкой проводили дни вместе, будто я уже овладел её телом, а она отдалась мне с желанием, будто наши отношения были куда глубже, чем между заключённым и той, кто носит ему еду.

Когда первые эмоции Элизы отхлынули, я увидел саму её суть – хрупкую, как первый лёд, и одновременно сильную, как молодое дерево, что тянется к свету… Вот только сейчас в мире пташки света не было.

Я понял то, о чём говорил Кайрон.

Казалось, душа Элизы до сил пор стоит на той башне. На самом краю. За миг до падения. Но я не собирался позволить ей упасть.

Я сосредоточился на струне, что так крепко соединила наши души сразу и навсегда.

Это был инстинкт – я просто понял, что нужно сделать. Струна мерцала перед внутренним взором. Я взялся за неё. Сжал на ней руки. И изо всех сил – бережно, но неотвратимо – потянул к себе.

– Проснись, малышка… Проснись.

Элиза судорожно схватила своим маленьким ртом воздух. Её выгнуло на шкурах. Сухое, беззвучное рыдание вырвалось из её горла. Она затряслась, отчаянно сопротивляясь моему усилию. Её руки беспомощно вскинулись.

Я притянул её к себе. И она обвила мою шею, прижалась всем телом, холодным и дрожащим. Горячие слёзы впитывались в мою рубашку. Сквозь новорождённую связь в меня хлынула её боль. Не физическая. Та, что разъедает душу. Тоска и безмерная печаль. Я пытался забрать всю её боль. Облегчить ношу.

– Элиза! – я приподнял её голову, стараясь поймать взгляд. – Пташка, я с тобой. Ты в безопасности.

Её тонкие веки дрогнули. И она открыла глаза. В них не было осознанности, только мутная пелена слёз и пустота.

– …какой странный сон, – голос был хриплым шёпотом, едва слышным. – Меня не должно быть здесь.

– Ты именно там, где должна быть, – я прижал её ладонь к своей щеке, пытаясь согреть ледяную кожу. – Никто не тронет тебя, Элиза. Мы всё решим.

Но она не слышала. Её взгляд скользнул по моему лицу, и губы искривились в улыбке. Жуткой, безжизненной.

– Ты… – пальцы слабо пошевелились у моего виска. – Ты пришёл… чтобы снова меня убить?

Ледяная игла вонзилась мне в сердце.

– Нет! – мой голос прозвучал резко, почти как рык. – Я буду защищать тебя, пока жив.

Она покачала головой, и слёзы потекли ручейками.

– Я так старалась всё изменить… Но ты всегда был прав. Всегда.

– Я был слеп, – я чуть встряхнул её, стараясь прогнать из неё эту ледяную покорность. – Ты спорила со мной. Я не хотел слушать, но ты была права. Элиза…

– Меня никогда не должно было быть, – прошептала она, и в этом шёпоте была такая бездонная усталость, что мне захотелось выть. – Если бы только я не рождалась… всем было бы лучше.

– Ты нужна мне, – я прижал лоб к её лбу, вдыхая её запах, смешанный с моим. – Останься со мной, пташка. Борись.

Сознание Элизы ускользало. Не в лечебный сон, а в ту самую бездну, откуда я едва её вытащил. Она погружалась, и наша связь звенела от напряжения.

Я снова ухватился за эту соединяющую нас струну, вцепился в неё всеми силами души и воли, чтобы удержать, вытащить пташку обратно к свету.

Это было похоже на попытку удержать падающую гору. Отчаяние Элизы тянуло меня вниз, высасывая силы. Моя магия утекала рекой, уходя в чёрную дыру её печали. Перед глазами заплясали чёрные пятна.

Я сжал зубы, ощущая, что меня подтаскивает к краю… Зрение на периферии померкло, а в следующий миг тьма накрыла с головой.

Провал.

Удар.

Тишина.

Резко втянув воздух носом, я распахнул глаза.

Вокруг клубился серый туман. Постепенно он складывался в чёткие очертания. Вскоре я осознал себя уже не в тёплой кибитке, а в разрушенном просторном зале.

Я сидел на камне. Точнее… на массивном троне, возвышающемся в центре огромного, разрушенного зала. Воздух был пропитан сладковато-гнилостным запахом смерти. Сквозь разбитые витражи с шипением врывался зимний ветер.

Оглядевшись, я попытался осознать, где нахожусь.

Судя по защитным стенам, что виднелись через окно – я в Обители. Вероятно – это главный зал, где проходят служения. Похоже – я провалился в видение. В сон пташки.

С алаарой так бывает. Я знал семейную пару, у которой сила метки позволила проживать совместные сны. Наша алаара ещё слишком молода для подобного, но… всё же я здесь.

Вот только мир этого сна выглядит до мелочей реально.

Всюду груды обломков, перевёрнутые чаши, разломанный алтарь и… у одной из стен свалены тела. Десятки окоченевших тел, покрытых инеем. Волки, ирбисы, сёстры в зелёных мантиях.

Я узнавал некоторые лица. Это мои солдаты. Но откуда их внешность узнала Элиза, чтобы привнести в свой сон?

Глухой скрежет заставил меня поднять взгляд. Напротив распахнулись массивные створки. Двое моих солдат втащили в зал и швырнули на пол кого-то маленького, в изорванной зелёной мантии.

Золотые волосы, раскинувшиеся по грязному камню.

Бледные пальцы вцепившиеся в плиты.

Элиза.

Сердце упало, оставив в груди ледяную пустоту.

Что за кошмарныйсон ей снится?!

Она лежала без движения.

– Элиза! – мой голос вырвался рыком.

Я сорвался с трона. Миг, и подхватил пташку на руки.

Она была невероятно лёгкой и ужасно холодной. Вид её разбитых коленей вызвал во мне такую ярость, что мир на мгновение покраснел. И лишь потому, что это был сон, я не