старика снова затряслось в конвульсиях, сильнее прежнего. Звайер захрипел, его руки отчаянно потянулись к собственной шее и сделали странное движение, будто пытаясь сорвать невидимые руки. На бледной коже Слышащего проступили синяки – отпечатки тонких, костлявых пальцев. Но никого вокруг не было.

– Держись! – зарычал я, пытаясь разжать невидимую хватку, но мои пальцы бессильно скользили по его холодеющей коже, не встречая ничего, кроме воздуха.

Старик смотрел на меня полным ужаса взглядом. Его губы шевельнулись, выдавив последний шёпот:

– Но… вьюга говорит, что… второй шанс… и…

На этих словах он внезапно, с неожиданной силой, схватил за руку подошедшего Айсвара. Мой брат вскрикнул и отшатнулся, вырвавшись из хватки Звайера. Повернувшись, я увидел, как один глаз Айсвара… теряет цвет. Синяя радужка побледнела до почти молочной.

И одновременно тело Звайера обмякло в моих руках. Старик был мёртв.

…

Меня вырвал из воспоминаний волчий вой, донёсшийся из-за деревьев. Зверь был далеко. Опасности не представлял.

Отталкиваясь лапами, я бежал по снежной пустыни. Зверь лучше меня знал путь. Элиза на моей спине по-прежнему не двигалась, пребывая в забытье. Но наша связь за эти дни усилилась. Я ощущал её как плотную крепкую струну, протянутую между душами.

Алаара тоже разрослась. А это значит… сегодня я снова попробую разбудить пташку.

Тряхнув тяжёлой головой, я вгляделся в пелену снега.

Впереди, проступили тёмные очертания заброшенного поместья.

Того самого, где когда-то я и другие пережидали бесконечную бурю.

Убежище.

Здесь мы и переночуем

Внутри поместье выглядело куда лучше, чем в мои голодные юношеские годы.

Воздух был сухим, без затхлости и страха. Стены утеплены. У входа аккуратной поленницей лежали дрова, у печи ждала готовая растопка из сухих веток и бересты, а на растяжках висели чистые, хоть и грубые, шкуры.

Всё как и должно быть.

Когда я принял титул арха, одним из первых моих указов был закон об поддержании убежищ. Ими назначались крупные дома на ключевых тропах. И выбраны они были так, чтобы между ними было не больше двенадцати часов пути.

Каждый мой командир знал расположение этих убежищ и планировал маршрут так, чтобы успеть укрыться до темноты. Ведь остаться ночевать в открытых снегах – верный путь в пасть оскверненным. Не говоря уже о случающихся бурях.

Согласно закону – внутри всегда должен быть запас дров, растопка, лекарства и припасы еды на несколько дней – пусть даже мешок промёрзших кореньев. И каждый отряд, покидающий убежище, обязан был восполнить израсходованное. Если же возможности не было – ледяной посланец летел с вестью к ответственному за земли младшему вождю.

Если же я получал донесение, что убежище найдено в запустении… Виновный лишался уха. А второй раз – жизни. За это мне приходило казнить лишь дважды, остальные усвоили урок.

Этот дом содержался в порядке.

Я уже обернулся в человека, и теперь перехватил носилки и поклажу на руки. Зайдя внутрь, осторожно освободил Элизу из ремней. Её золотые волосы, выбившиеся из-под укутывавших её шкур, были покрыты изморозью. Внутренний зверь зарычал глухо и тревожно.

– Всё хорошо, вишнёвая малышка, – мой хриплый голос эхом отразился от стен поместья. – Мы добрались до убежища. Здесь… тихо. И довольно просторно. Хотя я бы предпочёл остановится в менее памятном месте. Ты голодна?

Она, конечно, не ответила.

Как не отвечала и вчера.

И позавчера.

Её дыхание было таким поверхностным, что порой мне казалось, оно вот-вот прервётся. И только прочная связь алаары между нами не давала усомниться – Элиза жива. Она в порядке… Просто ушла слишком глубоко, в самое тёмное подземелье собственного сознания, и не слышала моих слов.

Я отнёс её наверх, в одну из спален. Уложил на широкую, грубую кровать.

Комната была аскетичной: голые стены, дощатый пол, но главное – тут не было ветра. И осквернённые не смогли бы до нас добраться. Оставив Элизу одну, я спустился, сгрёб все найденные в доме шкуры и одеяла – грубые, пахнущие дымом, но чистые и сухие. Вернувшись, устроил вокруг пташки гнездо, стараясь укрыть каждый дюйм её замёрзшего тела, вернуть ей хоть каплю тепла.

– Так теплее? Скажи если тебе нужно ещё одеяло.

Она молчала.

Спустившись вниз, я растопил печь, забросив в ненасытную топку охапку сухих веток и бересты. Пламя с жадным треском принялось пожирать дрова, и вскоре по дому поползло живительное тепло.

Растопил снег в ведре, я смыл с себя дорожную грязь, пот и усталость. Накинув свежую рубаху, я взял из своей походной сумки бутылёк с укрепляющим зельем и повесил на пояс кинжал. Снова поднялся к ней.

Воздух в спальне уже потеплел, запотели стёкла в единственном окне, но лицо пташки оставалось мраморным. Будто заледенела сама её кровь. Внутренний зверь рычал, требуя действий – отогреть, разбудить, вернуть.

Я сел на край кровати, взял руку пташки – такую маленькую и хрупкую, что её легко было скрыть в своей ладони. Стал нежно растирать её ледяные пальцы, согревая своим дыханием и теплом собственной кожи.

– Малышка, – пробормотал я. – Ты сказала, что хочешь уйти. Но… я не могу тебе позволить. Понимаю, тебе это может не понравиться. Возненавидишь меня за это. Но… тут ничего не поделать.

Я хотел продолжить, но вместо этого сжал челюсти так, что заныли скулы. Пожалуй, я не знал, как облечь в слова то тяжёлое, горячее и бесформенное чувство в груди, что давило на рёбра.

Почти всю жизнь, что я помнил, – это был бесконечный, изматывающий поход за смертью. В холоде, во мраке, в борьбе – с бурей, с проклятием, с волками. Любой убитый осквернённый – чья-то мать, чей-то сын, чьё-то несбывшееся”завтра”. Каждый умрёт. Лишится разума. Станет монстром. Вопрос лишь когда… Сегодня? Завтра? Через час?

И ты идешь, не оглядываясь, потому что оглянуться – значит сойти с ума, оплакивая бесконечные потери. Ты просто идешь вперёд, переставляя ноги, которые стали чужими, тяжелыми, будто к ним приковали гири изо льда. Но ты упрямо тащишь своё израненное тело, прорубая путь сквозь кромешную тьму к единственному лучу – тому самому, о котором когда-то пророчил Слышащий. Лучу, что может вывести к свету.

И вот я дошёл.

И этот свет оказался в моих руках.

Не ослепительный и жгучий, а тихий, хрупкий, дрожащий.

С глазами цвета летнего неба после грозы, с золотистыми локонами, что пахли вишней, с робкой улыбкой, которую хотелось беречь пуще собственной жизни. И вот мой свет лежит на моих руках и шепчет: – Я не хочу больше быть. Я желаю погаснуть.

Так я видел пташку.

Как луч. Который я не