И тут с ним сделалось то, чего он за собой не знал и за что после не сумел себя простить.

Он вдруг расслышал, что слушает не как она. Она слушала, чтобы держать строку, не закрывать, надеяться. А он слушал — и считал. Прикидывал. По тому, какой позывной ещё дышит, а какой умолк, он, не желая того, складывал в голове картину: где коридор ещё держится, где уже нет, какой кусок мешка ещё жив, а какой кончился. И поверх этого, помимо воли, шла та, другая, страшная работа: если бы можно было вытащить — кого? Тех, кто ещё дышит и кого ещё успеть? Или тех, кто уже всё равно? И уже сортировал их — холодно, точно, как сортируют по ценности. Знание его годилось тут не на то, чтобы спасти, — спасти было нельзя, масштаб был не его, — а ровно на то, чтобы выбрать: из заведомо обречённых отобрать тех немногих, кого, может, ещё выдернешь, и руками своими отделить их от прочих, которых оставляешь.

Прежде знание было у него рычагом. Им он держал переправу, рвал лёд, сбивал контрудар — поворачивал тяжёлое в свою сторону. Теперь рычаг было не к чему приложить: тяжёлое не поворачивалось. И знание, оставшись без рычага, сделалось ножом. Не тем, которым бьют врага, — тем, которым делят своих: на тех, кого спасать, и тех, кого списать. И делал он это в уме чисто и быстро, тем же отлаженным навыком, каким недавно в тёплой комнате писал ровную бумагу. Рука и тут училась хорошо. И вот этого он испугался по-настоящему — не огня на дороге, а себя над этим журналом: что он за человек, если знание у него теперь не фронт держит, а сортирует обречённых на успею и не успею.

— Этот вот, — сказал он вдруг, не сдержавшись, ткнув в строку, которую она ещё держала открытой, в один из оборванных позывных. — Этого закрывайте. Он не выйдет.

Сказал — и осёкся. Поздно. Слово вышло.

Она повернула к нему лицо. Медленно. И в глазах не было испуга — было то, хуже испуга, внимание, с каким умный человек смотрит на сказавшего то, чего сказать не мог.

— Откуда вы знаете, — проговорила она. Не вопросом даже. Ровно, тихо, тише обычного — и Воронин по той примете, что успел за ней заметить, понял: это у неё не равнодушие, это самое сильное. — Вы дороги держите. Эфира моего вы не слышите. Откуда вам знать, выйдет он или нет.

Соврать ей сейчас прямо в лицо — и эта ложь ляжет между ними навсегда, на самом начале, на ровном ещё месте, и не сотрётся уже ничем. А сказать правду было нельзя — её попросту нет нигде на свете, и нет на неё ни единого свидетеля, кроме него самого: вся она из тех книг, которых ещё не написал никто и которые он один зачем-то держит в голове. Он смотрел на её серое от бессонной ночи лицо, на замершую над журналом руку с карандашом, и молчал, не находя слов, — а молчание это и само его выдавало, тянулось дольше, чем можно вынести на пустом месте.

— Не знаю, — сказал он наконец. Тяжело. — Не знаю я. Прости. — Он впервые сказал ей «прости» и впервые сбился с «вы». — Со мной бывает. Нагляжусь за день на эти дороги — и начинаю наперёд хоронить. Не слушай меня. Держи строку.

Это была полуправда, и он сам слышал в своих словах этот шов — не ложь, но ведь и не правда, а что-то третье, неловко слепленное на ходу из того немногого, что можно было сказать вслух. И она его услышала тоже — он видел по её лицу: человек перед ней не всё говорит и сейчас не скажет. Услышала — и всё же не стала доламывать. Может быть, оттого, что за эту ночь у самой повычеркивались из журнала почти все строки и на чужую запертую правду уже не осталось сил. А может, оттого, что в его глухом «начинаю наперёд хоронить» расслышала, поверх неловкой полуправды, другую, настоящую — только не ту, что он назвал, а ту, которой он и назвать не умел.

Эфир сипел. Динамик выдал ещё один далёкий, рваный сеанс — не тот, что они оба сейчас держали в уме, другой, с самого края, — и Озерова, не сводя с Воронина глаз, протянула руку, не глядя, и записала его. Точно, в строку, своей рукой. Живого — в живые. И, дописав, сказала, уже не ему, а так, в комнату, в сипящий динамик, тем ровным своим голосом, каким передают в эфир последнее:

— Этого закрывать не дам. Пока стучит — будем слышать. Кто его, кроме меня, услышит.

И не отняла руки от журнала.

Глава 14

«Лидия»

С горловины он привёз в Москву одну вещь, которую не сдал на склад вместе с маскхалатом и валенками, потому что её на склад не сдают: чужой вопрос, заданный ему над раскрытым журналом. Откуда вы знаете. Он вёз его в теплушке, вёз в полуторке от вокзала, внёс в нетопленную комнату на Лубянке, где их подразделению отвели угол на передышку, — и поставил рядом с собой, как ставят к стене вещмешок, который мешает, а бросить нельзя.

Передышка вышла в самом конце января, после того как их вернули с выступа. Группу — точнее, то, что теперь называлось его подразделением и состояло из ядра да горстки ещё не обкатанных людей, — отвели в тыл, в Москву, на пополнение и на бумаги. Дали несколько дней без дороги и без огня. Воронин не помнил, когда у него такое было последний раз, и первые сутки не знал, куда себя девать. Тело, привыкшее за зиму к работе, в покое начинало само собой считать: патроны, людей, версты до своих. Считать было нечего. И в эту пустоту встал тот вопрос, который он привёз.

Москва в феврале сорок второго была уже не та осаждённая, что в ноябре, когда он шёл к Берии через перекрытый, ощетинившийся ежами и надолбами город, готовый к уличному бою. Немца отбросили, фронт отодвинулся на полтораста с лишним вёрст, и город отлёг — но отлёг не до конца, как отходит после долгой боли тело, которое само себе ещё не