мои корабли имеют преимущество не только в манёвре, но и в самой природе реакции. Вражеский флот, точнее отдельные его корабли, вели люди и обычные искины, работающие в связке, — а значит, между приказом и исполнением неизбежно возникали задержки: согласование, подтверждение, передача данных по цепочке. Из‑за этого они отставали в реакции, теряли драгоценные доли секунды, которые в бою решали всё. На тактической сетке их метки двигались с едва уловимым запаздыванием — будто кто‑то тянул за невидимые нити, заставляя их чуть притормаживать перед каждым манёвром, словно сомневаясь в собственном решении.

У меня такой проблемы не было. На каждом моём корабле‑драконе стоял живой искин — не просто программа, а сознание, вплавленное в логику машины. Он не ждал приказов — он сам активно выбирал путь, считывал микроизменения гравитационного поля, улавливал малейшие сдвиги в излучении вражеских радаров и мгновенно подстраивался. Поэтому у нас не было проблем со скоростью: мы могли двигаться быстро, словно живые, реагируя на угрозу раньше, чем она успевала оформиться. При этом я сознательно не превышал определённую скорость — ровно ту, что не бросалась бы в глаза на тактических экранах врага. Пусть они думают, что видят обычные корабли, чуть более удачливые в манёврах.

Ошибки накапливались: у них рвались стыки панелей, срабатывали аварийные клапаны, где‑то вспыхивали короткие замыкания, и искры летели по коридорам, как злые светлячки. Потери, даже незначительные на фоне общего количества кораблей, всё же росли — и самое главное, рос уровень хаоса, который мешал им координировать действия. На экранах вражеские метки начинали мерцать, теряя чёткость, — их системы не справлялись с нагрузкой, пытаясь одновременно отслеживать тысячи объектов и просчитывать траектории.

Чем дальше мы двигались, тем яростнее становилось сопротивление. Щиты врага гудели от перенапряжения, орудия перегревались, экипажи работали на пределе, и в эфире всё чаще мелькали панические доклады о повреждениях. Я видел, как на тактической сетке красные метки начинают дрожать, терять чёткость — системы не справлялись с нагрузкой. И тогда я принял решение: больше не придерживаться стандартов обычных кораблей. Всем искинам и капитанам я разрешил полную свободу действий — пусть каждый корабль сражается так, как чувствует, используя все свои возможности.

По нам тоже стреляли, но наши шиты показывали чудеса. Не зря я столько внимания уделил магам молнии, что забрал целый клан молниевых вампиров. Соединив магию с наукой, возглавив это специалистами, которые каждой клеточкой понимали и чувствовали эту связь. Наши спецы с каждым мгновение работали все лучше — экономя энергию и филигранно включая только минимальные участки щита. Они словно играли в тенис корабельными щитами — небольшие квадраты щита вспыхивали тут и там отражая мяч в виде ракет или лазерных лучей.

Затем сами корабли‑драконы изменили ритм боя. Они начали чередовать удары: то лучевые залпы из тяжёлых пушек, то ракетные пуски из скрытых шахт. Вероятно, противник удивлялся — они не могли просчитать нашу тактику, потому что она не была линейной, не следовала шаблонам. А потом корабли вообще изменили саму природу манёвра: они стали прыгать, как живые, от одного астероида к другому, используя их гравитацию как трамплин, помогая себе короткими импульсами двигателей. Космос впервые увидел корабли-мехи. Если когда-нибудь нука сможет создать их без магии — корабли-мехи станут венцом и новой эрой кораблестроения. Но пока до этого еще далеко.

Мы ускорились, и в итоге начали перемещаться вокруг роя вражеских кораблей, словно хищники, кружащие вокруг раненой добычи, уничтожая один корабль за другим. Да, астероидное поле стало царским полем битвы — и оно идеально подходило для моих новых кораблей.

Тишина космоса была нарушена рёвом двигателей и вспышками энергетических пушек. «Дракон» и его собратья — смертоносные машины нежити — вырвались из укрытия, словно тени, ожившие из старых легенд. Вражеский флот, привыкший к классическим лазерам и стандартным манёврам, застыл в недоумении: что это за чудовища, которые не боятся смерти, не нуждаются в отдыхе и летают с безумной скоростью? Их щиты пульсировали в три раза мощнее обычных, отражая залпы плазмы, а старые добрые ракеты, выпущенные из пространственных колец, взрывались в самых неожиданных местах, разрушая стройные ряды противника.

«Дракон» вёл бой как истинный командир — его корпус светился рунами, которые усиливали энергетические потоки и словно впитывали вражеский огонь, превращая его в собственную силу. Его когти — мощные энергетические клинки — разрезали пространство, прорезая броню и системы жизнеобеспечения противников, оставляя за собой только обломки и тишину.

Конечны и мы несли потери — куча истеребителей была потеряна защищая нас. Так же мы прикрывались и пиратскими кораблями помимо астероидов. Мы продвигались вперед, активно огрызались, но наш флот таял…

Но мы постоянно учились наиболее эффективно использовать наши силы. отчаяно маневрировали и прикрывали спину океаном космических камней. Врагу приходилось, ни только стрелять по нам, но и по всем камням, что нас окружали. Астероидное поле, словно стало нашей армадой, уравнивая количество кораблей соперников.

Я стоял на мостике «Дракона», вцепившись пальцами в холодный поручень, и чувствовал, как вибрация от двигателей поднимается по костям — не просто дрожь металла, а живой пульс корабля. Казалось воздух пах озоном и горелой изоляцией: после первого контакта мозг инстинктивно уже выдает ложные ощущения. Когда-то в первом сражении враг повредил корабль и системы вентиляции не справлялись и этот запах въелся в подкорку, как запах пороха после выстрела.

С тех пор мозг, а бою всегда подпудно подкидывает подобные ощущения — это позволяет мне глубже погрузиться в сражения. Помогает погрузиться и ощутить войну на языке в дыхании, даже на коже. Я становлюсь сконцентрированным, как обнаженный нерв — это позволяет мне улаливать любое малейшее изменение рисунка сражения. Я называю это стопроцентным присутствием — ни что не отвлекает меня в подобные моменты. В какой-то мере я даже чувствую себя богом, способным здесь и сейчас изменить все по своему желанию…

Я видел, как по корпусу «Дракона» бегут волны света — не просто вспышки, а ритмичные пульсации, будто корабль на секунду затаил дыхание. Это не была хаотичная реакция на удар: каждая волна шла по рунам строго по цепочке, как ток по нервным волокнам. Руны вспыхивали поочерёдно — бледно‑голубой свет сменялся фиолетовым, потом почти чёрным, когда энергия уходила в глубь корпуса, — и эта последовательность была не украшением, а рабочим алгоритмом.

Экраны на мгновение погасли, потом вернулись с задержкой ровно в 0,3 секунды — я успел заметить эту паузу, будто время на долю мгновения растянулось. И за эти мгновения одушевленный искин успел перестроить приоритеты