систем, чтобы не потерять управление: сначала — рулевые импульсы и стабилизаторы, потом — щиты на носу, потом — питание орудийных контуров. Всё остальное — освещение, второстепенные сенсоры, даже часть внутренней связи — ушло в резерв. Это была не паника, а хирургическая точность: отсечь лишнее, чтобы сохранить главное.

Импульс растёкся по рунам, замерцал на мгновение — и исчез, словно его и не было. Но я знал: он не пропал, а был переработан. Энергия пошла не в нагрев брони, не в искры по стыкам, а в накопители, где теперь пульсировала, готовая к следующему удару. Мои маги молнии, казалось приручали энергию, как норовистую лошадку. Они уже превзошли мои ожидания. Я планировал, что они научатся ювелирно и экономно использовать энергию для частичной активации щита. Но теперь они смогли научиться заряжать от аражеских атак, такого я не смог предусмотреть. Это слишком выходит за рамки классической войны. Теперь наши шесть кораблей-драконов словно бессмертные тараканы, главное сбрасывать излишки энергии. Но за этим дело не встанет. Лучевые пушки готовы. Залп, залп, залп…

Мы чередавали лучевое и ракетное оружие во избежание перегрева. Затем наши корабли выпустили залп ракет — старых, но смертоносных, проверенных в десятках боёв. Они не были самыми современными: у них не было самообучающихся систем наведения, не было маскировки под фоновое излучение, не было «умных» манёвров. Зато у них было главное — надёжность. Их боеголовки не зависели от сложных алгоритмов, которые враг мог взломать; они несли в себе чистый, грубый заряд, который срабатывал от контакта, от давления, от тепла — от любого признака жизни.

Ракеты пронзили энергетические барьеры, обогнули защитные поля, нашли бреши в обороне и взорвались в самом сердце вражеской формации. Взрывы осветили космос, словно салюты на празднике победы, но в этом свете не было праздника — только холодная логика войны. Я видел на тактической сетке, как красные метки гасли одна за другой, не просто исчезая, а рассыпаясь на десятки мелких сигналов — это означало, что корабли не просто потеряли ход, а разваливались на части.

Сражение шло на пределе возможностей — каждый корабль нежити работал как единый организм, синхронизируя атаки и оборону, чувствуя друг друга без лишних слов. Это было не телепатическое единение, а результат работы нейросетевых алгоритмов, которые просчитывали действия соседей быстрее, чем человек успевает моргнуть. Они не ждали приказов — они предвидели их. И эта безжалостная эффективность, эта бесконечная выносливость постепенно переламывали ход боя.

Враги, привыкшие к традиционным методам, оказались не готовы к такой жестокости и изобретательности, к тому, что смерть можно использовать как оружие. Для них корабль был ценностью, которую нужно беречь; для нас он был инструментом, который должен выжать максимум из каждой секунды своего существования, а затем сгореть, как ведьма на костре.

Когда дым боевых вспышек начал рассеиваться, а поле боя оказалось усеяно обломками и горящими фрагментами, «Дракон» и его флот стояли победителями — живые мертвецы, покорившие звёзды. Поле боя предстало как изуродованная карта чужого, враждебного мира: усеянное обломками, горящими фрагментами обшивки, медленно вращающимися кусками брони, от которых ещё тянулись тонкие шлейфы перегретого газа. В этой мёртвой тишине, нарушаемой лишь шипением остывающего металла и треском разрядов в повреждённых модулях, силуэты кораблей нежити вырисовывались на фоне звёзд, словно чёрные шрамы на теле космоса.

Они казались не машинами, а живыми мертвецами, покорившими звёзды, — и в этом сравнении была горькая правда: в космосе выживает не тот, кто живёт, а тот, кто умеет использовать смерть как оружие, как щит, как топливо для следующего манёвра.

И это было только начало новой эры космических войн — эры, где тактика строится не на спасении экипажа, а на полном использовании ресурса до последней секунды, где корабль умирает, но успевает забрать с собой врага. Я некромант и это моя новая тактика космических войн. Конечно мы разбили только авангард — те корабли, что бросились за нами первыми, все же астероидное поле сильно меняло рассклад сил.

Я проживал это сражение шаг за шагом — стоя с командоой на мостике, чувствуя, как пол вибрирует под ногами, слыша, как голос искина шепчет в наушнике сухие цифры, и видя, как космос вспыхивает от каждого выстрела.

Глава 21

Новый метод сражения

Загорелись у меня глаза — не от восторга, а от того, как чётко, словно кто-то резко выкрутил резкость на максимум, начала складываться картина боя. На тактической сетке вражеские корабли мелькали красными метками, дёргались, тратили энергию впустую, а мы были быстрее, хаотичнее, и каждый наш манёвр ломал их расчёты ещё до того, как они успевали навести орудия. Мы не просто уклонялись — мы диктовали ритм, держали его рваным, сбивали прицел, и в этом ритме слышался не ровный пульс, а прерывистое, хищное дыхание — будто космос сам затаил дыхание в ожидании следующего удара.

Я давно понял, что маги превосходят обычных людей. Магия меняет нас физически — мы сильнее, здоровее, быстрее и умнее. Скорость мышления мага в разы выше, а мощь мозга также преобладает над обычным человеком. Когда изобрели нейросети, считалось, что человеческий мозг преодолеет свой предел. И это произошло, только не настолько преувеличенно, как надеялись учёные. Мы буквально ограничены своей ДНК, замкнуты в своих пределах. Поэтому и нейросети достигли потолка, не потому что не могли делать их мощнее — просто этого не требовалось, человеческий мозг и так оказался перегружен. Но вот сейчас, когда я стал магом, я преодолел эти ограничения и впервые стал на равных по скорости с машиной. Поэтому мои приказы были быстрыми, словно я видел будущее, поле битвы стало более управляемым, а корабли послушными, словно ручные. В висках стучала кровь, но это был не гул усталости — это был ритм магии, ровный и чёткий, как тиканье дорогих часов, спрятанных в груди. И каждый раз, когда я отдавал команду, по нервным окончаниям пробегал лёгкий электрический разряд — магия откликалась на мой голос, как верный пёс на зов хозяина.

Бегство и битва меж тем продолжалась. Мы то прятались за астероидами, буквально прижимались к их шершавым бокам, чтобы использовать массу камня как щит от залпов. Поверхность глыб была изрезана древними трещинами, покрыта слоем космической пыли, которая при касании корпуса вспыхивала мириадами крошечных искр — будто камень на мгновение загорался от нашего присутствия. В эти секунды я чувствовал, как магия струится по венам, сплетаясь с холодом космоса и жаром реакторов, и понимал: