кивал иногда, и от этого молчания мне становилось всё более не по себе.

В кабинете я положила перед ним папку с документами.

— Вот аудиторское заключение, — я открыла на нужной странице. — Вот выписка из налоговой о смене директора. Вот протокол собрания участников. Никакого следствия нет. Счёт заморожен не по уголовному делу, а из-за корпоративного спора. Развод.

Он листал документы молча, и я смотрела на его широкие, с коротко остриженными ногтями руки, с обручальным кольцом на безымянном пальце. Женатый. Может, поймёт.

— Андрей говорил другое, — сказал он, не поднимая глаз.

— Андрей говорил то, что ему выгодно.

Теперь он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Мы с ним дружим десять лет.

— А я с ним прожила одиннадцать, — ответила я, выдержав этот взгляд. — И родила ему дочь. И думала, что знаю его. Оказалось, что не знала.

Что-то промелькнуло в его глазах, что-то похожее на понимание или, может быть, на узнавание. Может, у него тоже были истории, о которых он предпочитал не рассказывать.

— Месяц, — сказал он, закрывая папку. — Даю вам месяц. Если разберётесь со своими проблемами, продолжим работать. Нет, значит, нет. Ничего личного.

— Спасибо.

— Не за что. — Он встал, одёрнул пиджак. — Я не ради вас. Ваши мебельщики хорошо работают, жалко будет, если пропадут.

Когда он ушёл, я позволила себе выдохнуть впервые за это утро. Один пожар потушен. Временно, на месяц, но потушен.

К Марине я заехала по дороге в банк. Она ждала меня с кофе и папкой документов, разложенных на столе.

— Рассказывайте, — сказала она, едва я села.

Я рассказала про звонки, про «Интерьер Групп», про Дмитрия Павловича. Марина слушала молча, делая пометки в блокноте.

— Месяц — это хорошо, — сказала она, когда я закончила. — За месяц мы успеем разобраться с иском. У него нет шансов, Ольга. Уведомление отправлено по адресу регистрации, есть квитанция, есть опись вложения. То, что он не живёт у матери — его проблемы, не ваши.

— А банк?

Марина откинулась на спинку кресла, побарабанила пальцами по столу.

— С банком сложнее. Они перестраховываются и формально имеют право. Но есть нюанс: заморозка по их инициативе, не по судебному решению. Если из-за этого пострадают работники — это репутационный риск для банка. Давите на это.

— Уже собиралась.

Она коротко и одобрительно улыбнулась.

— Вы быстро учитесь.

Я посмотрела на часы, без двадцати четыре.

— Мне пора. Банк ждёт.

— Идите. И Ольга, — она поймала мой взгляд, — вы отлично справляетесь.

Я кивнула, не доверяя голосу, и вышла…

В банке меня встретил заместитель управляющего — молодой человек в дорогом костюме с таким выражением лица, словно моё присутствие лично оскорбляло его чувство прекрасного. Он говорил правильные слова про «стандартные процедуры» и «необходимость перестраховки», а сам смотрел мимо меня, на часы над дверью.

— Поймите, Ольга Михайловна, — он развёл руками уже, наверное, в пятый раз, — пока идёт судебное разбирательство, мы не можем рисковать.

— Судебного решения о заморозке счёта нет, — сказала я. — Вы заморозили по собственной инициативе.

— Это стандартная…

— На этом счету зарплаты. Через неделю они должны получить деньги. Если не получат, пойдут в трудовую инспекцию. Оттуда к вам. С вопросом, почему банк без судебного решения лишил работников заработка.

Он побледнел. Потом покраснел. Потом встал и вышел, буркнув что-то про «посоветоваться с руководством».

Я осталась сидеть в переговорной, глядя на свои руки. Они лежали на столе, совершенно спокойные, и ногти были аккуратно подпилены, и кольца я сняла ещё неделю назад. Руки женщины, которая ещё месяц назад боялась позвонить в ЖЭК насчёт протекающей трубы. А теперь торгуется с банком за чужие зарплаты.

Заместитель вернулся с кем-то постарше, солиднее, с тяжёлым взглядом человека, который действительно принимает решения.

— Госпожа Солопова? Мы нашли компромисс. Размораживаем сумму, необходимую для выплаты заработной платы. Остальное после решения суда.

— Меня устраивает.

Домой я вернулась затемно, измотанная до последней клеточки, но почему-то живая. Даже почти весёлая, если это слово вообще применимо к тому, что я чувствовала.

Мама сидела на кухне с вязанием. Подняла глаза, посмотрела на меня и ничего не спросила, только кивнула на чайник.

— Подогреть?

— Да. Пожалуйста.

Я села рядом, положила голову на руки.

— Тяжёлый день? — спросила мама, ставя передо мной чашку.

— Очень.

— Справилась?

Я подумала. Странный вопрос и странный ответ.

— Не знаю. Наверное, да. На сегодня да.

Мама села напротив и посмотрела мне прямо в глаза.

— Ты изменилась, — сказала она тихо. — За этот месяц. Я смотрю на тебя и не узнаю.

— Это плохо?

— Нет, — она улыбнулась. — Это хорошо. Очень хорошо.

Глава 30

Утро началось со звонка Марины. Я только вошла в свой кабинет, еще не успев даже включить компьютер, когда телефон ожил в сумке.

— Ольга, у нас подвижки, — голос адвоката звучал бодро, с теми хищными нотками, которые появлялись у нее, когда она чуяла победу. — Ратманова вышла на связь.

— Сама? — я замерла с рукой на кнопке включения.

— Да. Курьер доставил ей наше «письмо счастья» — уведомление о подготовке заявления в полицию с подробным описанием ее роли в схеме как соучастницы. Видимо, Елена Васильевна умеет читать и считать сроки. Плачет, боится, готова встречаться.

— Когда?

— Сегодня. Сейчас. Она уже едет ко мне в офис. Сказала, что хочет «уладить недоразумение» до того, как бумага уйдет следователю. Приезжайте, Ольга. Ваше присутствие необходимо.

Я бросила все дела, предупредила Аллу Сергеевну, что уезжаю, и помчалась к Марине. Всю дорогу я представляла себе эту встречу, гадая, как будет выглядеть женщина, которая помогала моему мужу меня обворовывать.

Кабинет Марины я уже знала наизусть: книжные полки вдоль стен, массивный стол, вид на переулок за окном, где всегда стояли одни и те же машины.

Елена Васильевна Ратманова оказалась совсем не такой, как я себе представляла. Почему-то мне виделась хищница: яркая, уверенная, с хватким взглядом и дорогими украшениями. А передо мной сидела уставшая женщина лет пятидесяти пяти, с поблёкшими светлыми волосами, собранными в небрежный хвост, и глубокими морщинами вокруг рта. Одета просто: серый свитер, тёмные брюки, никаких колец и серёжек. Руки она держала на коленях, сцепив пальцы так крепко, что побелели костяшки.

Она боялась. Это было видно невооружённым глазом, в том, как она сидела на краешке стула, как вздрагивала от каждого звука, как избегала смотреть мне в глаза.

Хорошо. Пусть боится.

— Итак, — Марина открыла папку, лежавшую перед ней на столе. — Елена Васильевна, вы понимаете, зачем мы здесь?

Ратманова кивнула, не поднимая глаз.

— Понимаю.

— Тогда давайте сразу к делу. — Марина говорила тем