придумать отговорку, мол, я упал или еще что-нибудь. Однако, заглянув в глаза Брайс, понимаю: нельзя просить о честности и самому при этом обманывать.

– У меня была дуэль.

Брайс опускает кружку.

– Что?! С кем?

– С дядей.

И пока она смотрит на меня, онемев, я делаю еще глоток шоколада. Напиток приятно согревает изнутри, чудесным образом унимая боль.

– Конрад, – говорит Брайс, накрыв мою руку своей. – Зачем ты дрался?

– Это неважно.

– Перестань увиливать, – сердито произносит она, – и просто скажи.

Я вздыхаю, стараясь делать это помягче – из-за ребер. Брайс права. Она стала откровеннее со мной, и было бы несправедливо лгать.

И вот я говорю ей правду.

– Ты дал избить себя, – произносит она шепотом, – чтобы остаться с командой?

– Говорю же, – киваю, – дело не такое уж важное.

Брайс порывисто стискивает мою руку.

– Ты лучше этого мира, Конрад. Лучше. А твой дядя, – она оглядывается, проверяя, не подслушивают ли нас, – худшее, что в нем есть.

Брайс держит меня за руку крепко, ободряюще, и этот разговор по душам – он словно забрал мою боль. Пусть и не всю, но я чувствую себя уже не таким сломленным. Я должен говорить с Брайс. Мама бы этого хотела.

Мы доедаем сладости.

Вот бы эта ночь не заканчивалась. Я думаю о том, как хорошо было открыться и как приятно было, когда Брайс держала меня за руку. А еще мне вроде как понравилось это заведение. Здесь я увидел Брайс с неожиданной стороны.

– Ты не против заглянуть еще кое-куда? – спрашиваю, когда мы покидаем лавку.

– Не поздновато? – Брайс поднимает воротник куртки.

– Я не устал. Если только ты…

– Согласна, – кивает она. – Куда пойдем?

– Навестим одного старого друга.

Брайс больше не сторонится меня, держится ближе. Видимо, потому, что я слегка заслоняю ее от морозного ветра. Или… Вскоре мы снова садимся в шлюпку и взлетаем над Срединой. На этот раз я у штурвала, а Брайс сидит прямо передо мной.

Мы летим туда, где больше не светят кристаллические фонари и где под нами тянутся бесконечные лачуги низинников. Лишь у немногих везунчиков над крышей высится труба, из которой в мягкую зимнюю ночь поднимаются клубы дыма. На лету я замечаю в обледенелых переулках юркие тени. Скорее всего, это сироты – дети, чьи родители погибли на дуэлях. Впрочем, там, внизу, не только мелочь, есть и опасные взрослые. Те, кто прирежет любого за пару добрых ботинок.

Пролетаем над местом, от вида которого мне становится больно. Месяцев десять назад здесь полыхали пожары, потому что на остров обрушились горгантавны. Я чувствую, как внутри все затягивается узлом: в ту ночь я бежал по этим улочкам, спеша вернуться к матери.

– Здесь мы и познакомились, – говорит Брайс, указывая вниз. – Я за шиворот вытащила тебя из-под падающей стены.

– Да, спасибо тебе за это. Кстати, а что ты в ту ночь делала в Низине?

– Пришла накормить одну маленькую девочку хлебом, – говорит она. – Сироту.

Брайс тоже лучше этого мира. Меритократия ужасна. Невинные, те же дети, должны страдать от того, что их вообще не касается.

– Когда началась атака на остров, – говорит Брайс, – я помогала всем, кому могла, но кругом царила такая неразбериха…

– Что стало с той девочкой?

Брайс умолкает.

– Я ее так и не нашла.

Летим дальше. В небо поднимаются клочья дыма. Брайс садится так близко, что я чувствую тепло ее ног.

– Прибыли, – говорю.

Тяну на себя рычаг управления, останавливаясь прямо над небольшим деревянным домишком. Сбрасываю за борт лестницу, конец которой скрывается в снегу на обледенелой гонтовой кровле. Спрыгнув же на крышу и переглянувшись, мы с Брайс улыбаемся: дом ходит ходуном от танцев и песен.

– Здесь я жил, – говорю. – Таверна внизу сгорела во время нападения, но Макгилл все отстроил.

Брайс смеется:

– Ты жил над таверной?

– И запомнил слишком много непристойных песенок.

– Как-нибудь потом научишь им меня!

Закрепив нижний край лестницы за металлический крюк, вбитый между кирпичами трубы, мы с Брайс спускаемся по отлогому скату крыши. Подходим к скрытому снежной шапкой выступу слухового окна. Подобные окна – редкость в Низине: через них можно выйти на крышу и, если будет нужно, подняться по лестнице на борт небесного корабля. Соскребаю со стекла изморозь и, сложив руки ширмой у глаз, заглядываю внутрь. В комнате темно и тихо. Никого нет. Тогда я поднимаю створку окна и пролезаю в него. Брайс следует за мной. Мы осматриваем холодный и пыльный чердак. Его восстановили в прежнем виде, только пропорции не те: он кажется невероятно тесным. Или же я просто помню его другим.

Я чуть не задеваю головой потолок, половицы скрипят под ногами, а внизу играет музыка. Очаг новый, камни неровные, не такие, как раньше, а вот полка, на которой я когда-то держал отцовскую трость, словно не изменилась.

Некоторое время я предаюсь воспоминаниям о месте, которое теперь только выглядит как раньше. Здесь, у слабого огня в камине, мать мучила меня уроками по кристаллической инженерии и, еще до болезни, обучала своему стилю фехтования.

– Вот где ты поселился после изгнания, – шепотом произносит Брайс.

Я киваю.

– Твоя мама гордилась бы тобой. – Брайс берет меня за руку.

Ее ладонь покрыта мозолями, как и у всех охотников, но прикосновение – теплое и нежное. Наши пальцы сплетаются. Не в силах подобрать слов, я просто сжимаю руку Брайс в ответ. Мое сердце колотится все быстрее, а на щеках выступает румянец.

Брайс понравилась бы моей маме. Она чертовски крутая, умная и, когда надо, суровая. А самое главное – она не боится говорить мне о моих недостатках. Боюсь, я спугну ее, признавшись, как сильно ею восхищаюсь.

– Ты тоже лучше этого мира, Брайс.

Она поднимает на меня взгляд.

У меня надломился голос, ведь я ступил на неизведанную территорию. Понятия не имею, как Брайс отреагирует, однако не могу не сказать:

– Брайс, ты пришла в Скайленд не завоевывать, но спасать жизни, а когда твой же народ отверг этот план, переметнулась на сторону противника. Я еще никогда не встречал такого смелого человека.

Она слегка краснеет, а потом смотрит на меня таким взглядом, что мне становится неловко.

Наконец Брайс отворачивается, снова озирается. Я еще не показал ей то место, где раньше стояла мамина кровать. Теперь там хранятся эль, зерно и картошка. Мама учила, что добро вознаграждается, и была права. Ведь владелец таверны, Макгилл, пустил нас к себе. Позволял жить здесь годами.

Что ж, пришла пора вернуть ему долг.

– Идем, – говорю.

Брайс отпускает мою руку, и мы спускаемся по скрипучим ступенькам. Звуки пляски и песен становятся громче. У основания лестницы икают двое низинников. Они едва держатся на ногах.

Пройдя