Тишина. Только собственное сердцебиение гулко стучит в висках.

Выхожу из душа. Полотенце прилипает к телу, но я почти не ощущаю ткани. В зеркале мутное отражение: лицо, будто постарело на десяток лет. Тёмные круги под глазами, щетина, взгляд — пустой. Ни силы, ни ярости сейчас не видно, только усталость.

Я сажусь на край кровати в гостевой комнате и какое-то время просто смотрю в пол. Белый кафель, белая стена, белые простыни — всё белое, но внутри меня только чернота.

Но постепенно, медленно, как холодный огонь, внутри проступает другое чувство. Решимость. Не вспышка — не та ярость, что заставляет ломать стены и бить людей, а тяжёлая, вязкая необходимость. Я понимаю: действовать придётся. Не ждать, не умолять, не надеяться, что всё рассосётся само.

Я сам всё просрал. Но пусть Холодов не думает, что я так просто сдамся.

Выхожу из комнаты с интересом рассматривая квартиру Сладеньких. От таких людей ожидаешь чего угодно, но только не живых цветов по всем стенам и точно не собственной роже на одном из фото.

— Что? — Рома наливает нам водки, а я пожимаю плечами.

— Ожидал увидеть кучу фотографий самой Ани. Ну знаешь, как в сериалах, когда заходишь в квартиру актрисы на тебя смотрят ее лицо с каждой свободной стены.

Рома усмехается, качает головой.

— Аня никогда не была из тех, кто любуется собой. Она бы незадумываясь отказалась от театра, если бы пришлось выбирать.

— Да, я помню, как ты ее в Париж отправить хотел, а она осталась.

— И такое было. У нас всякое было.

— А измены? — беру стопку и опрокидываю в себя залпом. Рома делает так же. Закусывает свежим огурцом, внимательно за мной наблюдая.

— Ты Дашке изменил?

— А ты никогда Ане не изменял, — взрываюсь моментально. – Так блять святой. Ты всегда был таким. Святой Рома, готовый в любой момент оказать всем поддержку. Тебя самого не тошнит от собственной правильности?

Рома спокойно наливает новую порцию, пододвигает ко мне огурцы.

— Ты поэтому всегда помощи искал у чужих, а не у меня. Потому что я дохуя правильный?

— Ты и так мне универ оплатил.

— Универ, который ты так и не закончил. Марк, нет правильных людей. Если человек слишком хороший, значит он отлично умеет скрывать свое дерьмо. Как ваш этот друг Артемий. Никогда он мне не нравился. Хотя в политике другим и не место. Скользкие, изворотливые, умеющие пустить пыль в глаза. Я изменял Ане, правда всего однажды. Она тоже тогда ушла от меня. Три года врозь. Возвращал шантажом. Сказал, что вылечу вашу мать, только если она вернётся ко мне.

— Что? — встаю. Я не знал этого. – Как ты…

— Ну вот, теперь ты меня ненавидишь.

— И как она живет с тобой после такого.

— У женщин есть удивительное качество забывать плохое, Марк. Но чтобы она забыла, нужно чем – то заменить эти воспоминания. Только ты так и не ответил на вопрос. Ты изменил Даше?

— Тебя словно это удивляет.

— Да, — опрокидывает он стопку, и я следую его примеру, чувствуя, как горечь греет, но нихрена не согревает.

— Почему?

— Я редко вижу, чтобы кто – то был так одержим собственной женой и не мог оторваться от нее даже на ночь. Хотя сколько раз я звал тебя и на рыбалку, и на охоту и каждый раз слышал, Даша не поедет, я тоже. А у меня как ты понимаешь, тоже не слишком много друзей.

Ну пиздец, теперь я себя ещё и перед Ромой чувствую виноватым.

— Ну так что? Было? — спрашивает он и наливает водки снова. Водка — это отлично. Нажраться и забыть все то, что произошло в ту ночь, словно можно стереть это из памяти.

Глава 30.

Несколько дней назад.

Меня ломает на куски. Всё внутри требует — схвати её, вбей в себя, сорвись. Тело будто перестало мне принадлежать: дрожит, тянется, орёт в кровь «Возьми её!».

Каждый изгиб Ксюхи — вызов. Её губы блестят от влажности, грудь нагло подана вперёд, кольца в сосках сверкают, полоска живота будто нарисована специально, чтобы сжечь мне мозг. Всё слишком ярко, слишком близко.

Она первая тянется, и я срываюсь. Губы сталкиваются резко, жадно. Она впивается, язык цепляет мой, настойчиво ищет глубже. Я отвечаю, и мгновенно тону в её тепле. Слюна смешивается, дыхание сбивается. Поцелуй липкий, грязный, со стуком зубов и влажным чавканьем — никакой нежности, только похоть.

Она скользит вверх, садится мне на колени. Горячая кожа прижимается к моему торсу, мокрый пар стекает по её спине. Пальцы вцепляются в плечи, будто она помечает меня, делает своей вещью. Грудь прижимается к груди, кольца в сосках холодят сквозь мою влажную кожу, и от этого меня бьёт дрожь.

Я хватаю её за талию, провожу ладонью по спине, вся она в испарине, пальцы скользят по влажным позвонкам, по изгибу, и в груди срывается хрип. Её рот не отпускает, она давит поцелуями так, будто хочет сожрать меня всего.

В голове хаос. Виски разрывает гул крови, водка смешивается с адреналином. Я прикусываю её нижнюю губу, втягиваю язык, и она стонет прямо мне в рот. Этот звук выбивает почву из-под ног.

Она целует шею, оставляет влажные следы, а потом возвращается к губам. Я отвечаю, сам уже ищу её рот, снова и снова. Вдыхать тяжело, как будто мы утопаем друг в друге.

Даша вспыхивает образом: её глаза, её смех, её тёплые руки.

— Дашка… — вырывается шёпот, как удар током.

Я открываю глаза и вижу, кого держу. Не Дашу. Ксюшу. Реальную, тёплую, обнажённую. В шаге от того, чтобы разорвать мою жизнь пополам.

— Ничего, — её голос липкий, как яд. — Для тебя я могу быть и Дашей.

Меня будто ломом в голову. Я отталкиваю её, сбрасываю с колен, вскакиваю. Горю весь — от ярости, от желания, от ненависти к себе. Тру лицо ладонями, будто смогу стереть эти губы, этот запах, её кожу.

И бегу. Полотенце едва держится, но мне плевать. Прыгаю в ледяной бассейн. Холод вонзается ножами, грудь рвёт от судороги, лёгкие горят. Но именно в этой боли — спасение.

Я выныриваю, хриплю, вцепляюсь в бортик. Холод режет сильнее, чем похмелье. Но слабее, чем то, что внутри.

Глава