class="p1">Поднимаюсь, шаркаю босыми ногами по ковру, прохладному и мягкому, но под ногами он будто колючий. За окном темно — раннее утро или поздняя ночь, время потеряло смысл.

Открываю дверь — и в проёме стоит зарёванная Тася. Глаза красные, волосы спутанные, куртка застёгнута криво.

— Мама! — голос срывается. — На что тебе телефон?! Где он?

— Сломался, — пожимаю плечами и, не глядя, иду обратно, ложусь на кровать. Тело ватное, будто не моё.

— Мам, что с тобой? — она подходит ближе, садится на край. Голос у неё дрожит, как у маленькой. — Ты заболела? Я была дома, там черти что. А соседи ничего не видели.

— Рано было, спали все, — отвечаю глухо, закрывая глаза.

— Мам! Посмотри на меня! Что случилось? — она трясёт меня за плечо, и я вынуждена открыть глаза. Её лицо — испуганное, совсем детское, хотя уже взрослая девочка.

— Ничего, просто мы с отцом разводимся.

— Что? Что? — она чуть ли не кричит. — В смысле, блин? Поссорились? Так помиритесь! Где он, кстати?

— Скорее всего, в КПЗ. Если ещё не отпустили.

— КПЗ… это полиция?

— Да. Он ударил Северова, пришлось отвечать. Но ты не переживай, его не посадят.

— Да какое «посадят»! — Тася подскакивает, руками машет. — Что у вас произошло?

Я могла бы рассказать про баню, про этот проклятый спор, про то, как Марк поставил меня на кон, словно дешевую игрушку. Но… проще умолчать. Её глаза и без того полны слёз.

— Не сошлись характерами, — выдыхаю.

— Двадцать лет сходились — и за одну ночь не сошлись?! — голос у неё ломается.

Я поворачиваюсь к ней, глажу по плечу, хотя сама дрожу.

— Детка… это касается только нас.

Она смотрит на меня в упор. Слёзы катятся по щекам, но взгляд твёрдый, упрямый — мой.

— Иногда нужно двигаться дальше, — говорю и сама слышу, как пусто звучат эти слова. Будто чужая женщина их произнесла.

Комната гудит тишиной. Я чувствую запах её духов, мокрой от слёз одежды, слышу, как она всхлипывает, и от этого боль в груди становится почти физической. Я переживаю за неё сильнее, чем за себя. Ей страшнее, чем мне.

А сама я… пустая. Ничего внутри. Только дрожь в пальцах и чёрная дыра под рёбрами.

И мысль, которая глухо повторяется, как удары сердца: надо двигаться дальше. Но как? Куда? И с кем?

Двигаться. Слово колышет меня изнутри, будто лёгкий толчок. Заставляет открыть глаза, пошевелиться. Сколько я так ещё буду лежать? Вокруг столько дел, столько детей, подростков, которым сейчас наверняка куда хуже, чем мне. Да, мне больно, да, сердце будто разрезали ножом, но разве эта боль сравнится с той, когда родная мать бьёт ребёнка, или когда отчим унижает, отбирая детство?

Я отрываю лицо от подушки. Веки тяжёлые, мокрые. Смотрю на Тасю. Она всё так же стоит рядом, мотает головой, как заведённая, и повторяет одно и то же:

— Нет. Нет, нет, нет. Вы помиритесь. Вы же любите друг друга!

Я тяну к ней руку, но она отдёргивается, будто боится услышать то, что уже знает.

— Иногда и любви мало, — тихо отвечаю. — Малыш, для тебя ничего не изменится. Ты сама говорила, что уже взрослая, что можешь решать сама. Мы оба будем тебя любить, просто… по-другому.

— По-другому? — она почти кричит, глаза блестят от слёз. — Ты сама меня учила искать компромиссы. Получается, туфту гнала? Обманывала? Или компромиссы — это для других, а не для вас с отцом? Поехали к нему! Поговорите! Обсудите!

Я сжимаю губы, в груди холодеет.

— Я встречусь с ним на суде, детка. Там, где мы будем делить имущество. И не раньше.

Тася смотрит на меня так, будто я чужая. Словно я сказала что-то невозможное.

— Ну конечно! — её голос ломается. — Ты же у нас стальная леди. Не совершаешь ошибок. Всё решаешь правильно. Что он сделал, мам? Носки раскидал? Посуду не помыл? Опять поговорил с тобой не так? Что?! Мам!

Каждое её слово — как плеть. Я сжимаю подушку, чтобы не сорваться.

— Закрыли тему, Тась, — мой голос звучит жёстко, но руки дрожат. — Уже всё решено.

Она замолкает, но в этой тишине слышно больше, чем в любом крике: её дыхание рваное, сердце бьётся, и мои собственные слова отдаются гулом в груди, как приговор.

— Если взрослая жизнь — это вот так, одним словом, рушить двадцать лет брака, то нихрена я не хочу быть взрослой! — кричит Тася, и голос её звенит от боли.

— Он переспал с ней, — выдыхаю я, уже не выдержав её давления. — Он сделал это.

Слова падают в тишину, как камни в воду.

Тася замолкает. Губы её дрожат, она качает головой, будто пытается стряхнуть с себя услышанное.

— Нет… нет. Папа не мог. Папа не такой.

— Ты сама говорила, — напоминаю тихо.

— Да чушь я говорила! — вскакивает она. — Он же говорил, что нет у них ничего! И я ему верю!

— Он сам признался, Тась. И Северов там был. — Голос мой срывается. — Дочь, я не смогу с ним больше… Не после такого.

Она соскальзывает по стене на пол. Колени прижимает к груди, лицо прячет в ладонях и начинает рыдать в голос. Так, как я сама не позволяю себе. Словно вытаскивает наружу мои собственные страдания, стыд, злость, унижение.

— Козлы… — сквозь слёзы шипит она. — Они все уроды и козлы!

Я опускаюсь рядом, глажу её по волосам, но она отталкивает руку.

— Не все, — пытаюсь возразить. — Наверняка есть и хорошие.

— Хорошие? — она вскидывает на меня красные, опухшие глаза. — Которые через двадцать лет поведутся на тощую жердь? Ненавижу его! А ты… ты ведь меня предупреждала! — она ударяет себя кулаком в грудь. — Ты обязана была это предотвратить! Найти её, за волосы оттаскать, киллера нанять, в конце концов!

— Если папа больше меня не любит, то новая Ксюша — это лишь вопрос времени, — глухо говорю я. — А ты прости его. Он меня разлюбил… но тебя никогда.

— Да пошли вы! — она рычит сквозь слёзы, поднимается резко, волосы падают на лицо. — Нет любви, да? Врал он.

— Кто врал, Тась? —