с адвокатом, и всё завертелось быстро, слишком быстро даже для моих ожиданий. Бумаги, подписи, мрачные взгляды. И вот уже я стою на улице. Втягиваю носом свежий воздух, который обрушивается на меня, как удар. Он пьянит, кружит голову, и в то же время раздражает, потому что слишком свободный — а я ещё не верю, что снова могу дышать им без решётки перед глазами.

Рома стоит рядом, курит, что с ним бывает редко и молчит дольше, чем обычно. Я жду.

— Ты выяснил? — спрашиваю наконец. Голос мой сиплый, как будто эти трое суток я не говорил ни слова. Как только я дозвонился, попросил выяснить где сейчас Даша. Где живет, с кем блять.

— Телефоны все отключены, — отвечает он, смахивая пепел, — Тася говорить с тобой не желает. Живут они у Ларисы.

Сжимаюсь внутри. Ну хоть не у этого ублюдка и на том спасибо.

— Заебись, — выдыхаю сквозь зубы. — Поехали тогда к свекровушке.

— Я бы не советовал, — влезает адвокат. – До суда вам запрещено приближаться к Северову или Дарье.

— Суд все – таки будет?

— Суд по разводу. Без этого в наше время даже мэру вас не развести, — усмехается Алексей Владиславович и коротко кивнув, садится в свой бентли.

— Давай я тебя к нам отвезу, — предлагает Рома, бросив на меня взгляд поверх его машины. — Аня на гастролях, а ты мне спокойно расскажешь, что всё-таки произошло. Я ведь почему-то был уверен, что у вас вообще не бывает разногласий. Накопилось?

— Вроде того, — сажусь на пассажирское и откидываюсь на кресло, закрываю глаза. Темнота за веками только подкидывает образы. Перед глазами сразу Даша — испуганная, маленькая, сжимающая себя за плечи, будто пытается спрятаться в собственных руках.

Сердце сжимается до боли. Я резко бьюсь затылком о спинку сиденья, словно этот удар способен вернуть время назад, стереть то, что уже случилось. Глупость, но мне хочется хотя бы физической боли, потому что душевную терпеть невозможно.

— Мне нужно поговорить с ней, — говорю глухо. Скорее себе, чем этой компании пиджаков.

Телефон возвращают мне разряженный, но я в машине подключаю к сети — он оживает, экран вспыхивает десятками непрочитанных уведомлений. Смотрю: три десятка пропущенных. И ни одного от Даши. Ни одного от Таси. Как будто они вычеркнули меня за эти трое суток. Как будто меня и не было.

Как интересно Тасе всё это преподнесли. В какой упаковке подали? Виноватый, опасный, предатель. Конечно, легче отвернуться. Легче не слушать.

Пальцем пролистываю экран. Несколько пропущенных от бухгалтера клуба.

— Да, Галь, звонила?

— Ой, Марк Владимирович! Где же вы пропали! У нас тут налоговая рыщет, говорит, что налог за помещение не платился несколько лет.

Ерунда. Хотя этим Северов занимался.

— Не паникуйте там Галь, все решим.

— Вас Ксения потеряла. Где вы были?

— Неподалёку, — говорю и бросаю трубку. Ксения не виновата ни в чем, но видеть ее и слышать совсем не хочется. — А поехали-ка к мэру. Очень хочу посмотреть ему в глаза.

— Ты и так от шага до угрозы смерти, — Рома хмурится, не отрывая взгляда от дороги. — А это до пяти лет лишения. Думаю, вернуть жену на зоне будет крайне проблематично.

Сжимаю кулаки так, что хрустят костяшки. В груди поднимается крик, хочется рвать, ломать, снова врезать кому-то в лицо, лишь бы не чувствовать эту пустоту под рёбрами. Но я молчу. Просто открываю дверцу и сажусь в машину.

Домой возвращаться не хочется. Там пустота. Там холод. И внутри — такой же холод, только он не рассеивается, а нарастает, расползается по венам

Сжимаю кулаки так, что хрустят костяшки. В груди поднимается крик, хочется рвать, ломать, снова врезать кому-то в лицо, лишь бы не чувствовать эту пустоту под рёбрами. Но я молчу. Просто открываю дверцу и сажусь в машину.

Домой возвращаться не хочется. Там пустота. Там холод. И внутри — такой же холод, только он не рассеивается, а нарастает, расползается по венам.

Я почти не замечаю дороги, не чувствую, как колёса жуют асфальт. Всё словно в тумане, пока мы не доезжаем до жилого комплекса, где живут «Сладенькие». Да хоть чёрт с ним, плевать, где я буду есть и спать. Мне нужно только одно — смыть с себя всё это. Отмыться от трёхдневной грязи, от липкого запаха тюрьмы, от чужих рук, от собственной злости.

Долго стою под душем. Горячие струи обжигают кожу, сбивают дыхание, но мне мало. Я снова и снова подставляю лицо и плечи под воду, будто она способна смыть гнев и вину. Но они сидят глубже — под кожей, в крови, в костях. Не растворяются.

Я дебил. Меня опять развели, как последнего лоха.

Она же просила уволить её. Просила прямо, по-хорошему. А я что? Гордость во мне взыграла, херова величина. «Никто мной командовать не будет!» — и вот результат.

Бью кулаком в кафель, и на белой плитке остаётся кровавый след. Новая ссадина на костяшках — добавка к тем, что уже превратили руки в сплошное мясо. Всё тело в синяках, плечо саднит от заточки, которой меня ткнули, но я не чувствую этой боли. Она глухая, фоновая.

Потому что нет боли сильнее, чем осознание, что сам всё просрал. Сам.

Долго стою под душем. Горячие струи обжигают кожу, сбивают дыхание, но мне мало. Я снова и снова подставляю лицо и плечи под воду, будто она способна смыть гнев и вину. Но они сидят глубже — под кожей, в крови, в костях. Не растворяются.

Я дебил. Меня опять развели, как последнего лоха.

Она же просила уволить её. Просила прямо, по-хорошему. А я что? Гордость во мне взыграла, херова величина. «Никто мной командовать не будет!» — и вот результат.

Бью кулаком в кафель, и на белой плитке остаётся кровавый след. Новая садина на костяшках — добавка к тем, что уже превратили руки в сплошное мясо. Всё тело в синяках, плечо саднит от заточки, которой меня ткнули, но я не чувствую этой боли. Она глухая, фоновая.

Потому что нет боли сильнее, чем осознание, что сам всё просрал. Сам.

Вода перестаёт быть горячей — становится чуть прохладной, но я всё равно стою. Лоб упирается в плитку, дыхание сбивается, капли стекают по лицу, словно слёзы, которых я не могу себе позволить.

Наконец поворачиваю кран.